— Есть еще вопросы психических расстройств.

— Не только психических. Представь себе, что есть люди с тремя, пятью контузиями, при том что даже одна контузия — это уже серьезно: головные боли, ухудшение слуха и так далее. А контузия сейчас ранением-то не считается. Даже с чисто физиологической точки зрения у многих вояк кукушка стряхнута напрочь. Я знаю человека, который бухает страшным образом, пытаясь утихомирить головные боли от контузии. Это если брать физиологию.

Если брать психические моменты: постоянный стресс, опасность для жизни, опыт насилия — все это меняет психику человека очень серьезно и зачастую необратимо. Если убийство становится для тебя нормой жизни, то, собственно, что должно тебя побудить отказаться от этой нормы уже в мирной жизни?

— Какой выход?

— Жизнь все расставит по местам. Она кого-то рассадит по тюрьмам, кого-то — по психушкам, кого-то — по кладбищам. Выход найдется. Россия устоит, процветет и станет прекрасной Россией будущего. Вопрос только заключается в том, кому будет место в этой прекрасной России будущего, а кому — нет. К моему величайшему сожалению, очень многим из тех, кто сейчас находится в окопах, в прекрасной России будущего никакого места не будет вообще.

— С фронта возвращаются и люди, когда-то осужденные за преступления. Допустимо ли, что участие в СВО позволяет искупить свою вину?

— Любой масштабный, продолжительный военный конфликт с огромными жертвами — очень циничная вещь. Он про прагматику, не про мораль. С моральной точки зрения допустимо все, что эффективно. Эффективно ли комплектовать пехоту преступниками? Ну, если речь идет про пушечное мясо, про тех, кого на убой отправляют, — ну да, пожалуй. Ну какая разница, будет он там четверть века где-то там, на крытой, гнить в одиночке или его за три месяца убьют на Украине?

С другой стороны, вот это вот комплектование пехоты реальными отбросами порождает к пехоте соответствующее отношение со стороны начальствующих и, в свою очередь, усиливает такой принцип комплектования пехоты, то есть это взаимосвязанные процессы.

Ты — командир батальона. Тебе присылают батальон пополнения из конченных, которые ничего не хотят и не умеют. У тебя единственный вариант — отправить этот батальон в штыковую атаку на какое-нибудь село, положить его там полностью при взятии, получить лычку и следующий такой же батальон. И ты вот этими батальонами будешь брать эти бесконечные села, укладывая под каждым из них по батальону.

А нормальный человек к тебе уже не пойдет. Ну, он видит, что эти батальоны один за одним кладут. То есть подобное — к подобному. Если коллектив формируется из отбросов, то нормальному человеку в этот коллектив не очень-то и хочется.

Да, у нас была проблема с количеством, нам в армии не хватало людей. Они погибали, выбывали, надо было комплектовать. Проблему решили. В том числе и за счет зеков. С количеством мы разобрались, но сейчас возникает вопрос качества.

Отношение к штурмовику как к расходнику, на мой взгляд, — это страшно непродуктивная вещь. Штурмовик — довольно дорогая штука. Каждый солдатик стоит очень много денег. Человечки нынче дороги, и расходовать их так, как расходовали в ту же Первую мировую, довольно глупо, наверное. Понятно, что отдельному армейскому командиру на это может быть плевать.

— Декларируется политика, направленная на формирование новой управленческой элиты из ветеранов.

— Я не думаю, что это сработает. Сужу с точки зрения своего большого практического опыта и по итогам общения с людьми в разных эшелонах власти, с которыми я продолжаю общаться и сейчас.

Вообще, сама по себе идея крутая. Она именно про мотивацию. Военному прямо говорят: вот ты рискуешь жизнью, и у тебя потом будет возможность вырасти. Ты можешь стать депутатом, вице-губернатором, директором завода. Ты можешь подняться в жизни. Ты защищал Родину. Служи общему делу, а мы тебя вознаградим за твои труды и тяготы, дадим возможность стать кем-то.

Плюс это вопрос, опять-таки, перестройки наших элит. Ввод ветеранов СВО в элиту — возможность влить туда свежую патриотическую кровь, которая будет однозначно за Россию, которая делом доказала, что она за Россию, и которая будет жилы рвать себе и другим, чтобы страна процветала.

На уровне идеи — это круто. На уровне реализации — печаль.

Тут есть два момента. Первый — момент отбора. Кто этот ветеран СВО? Это тот человек, кто прошел «и Крым, и рым», или это человек, который всю спецоперацию в штабе просидел, бумажки перекладывал?

Второй момент. Государственное управление — это сложная работа. Если ты человека вводишь в высшие эшелоны власти, тебе надо сначала дать ему соответствующую квалификацию. А как это сделать? Ты взял ветерана, он мотивирован служить Родине не только с автоматом в руках, но и в мирной жизни, в госуправлении, на общественной работе. Но он не умеет этого делать. Он не имеет квалификации, его никто не учил и не готовил.

В результате у нас большинство ветеранов в госуправлении — это свадебные генералы. Они там просто присутствуют по разнарядке: нам надо в нашей мэрии иметь трех ветеранов — ну вот они есть.

А есть еще ситуации, когда ветераны входят в госуправление, занимают какие-то должности, но с людьми в мирных условиях работать не могут. Мне вице-губернатор одного региона жаловался: у меня там, где военные с СВО зашли, разбежалась половина специалистов. Просто потому, что они жестят, они давят, они действуют так, как привыкли в армии: все через приказ, все через «твою мать». А с гражданскими нельзя так работать. Цивильный чиновник говорит: да ну его за эту зарплату, я увольняюсь — и делай что хочешь.

— С другой стороны, мы видим действующих чиновников, которые стремятся засветиться на СВО. Это некоторые отряды БАРС, в которые прямо паломничество происходит. Какое к ним отношение?

— Резко отрицательное. На фронте очень хорошо знают, какие подразделения как действуют и в какой период, реально ли они участвуют в боевых действиях. Поэтому отношение к «придворным» частям презрительно негативное. Как и отношение к чиновничеству в целом. Я к чиновничеству отношусь очень хорошо, но я не типичный военный. А типичные военные к чиновникам относятся очень плохо.

— Зачем вообще нужны эти придворные части?

— Человеку свойственно стремиться достигать максимума результата при минимуме трудозатрат. Если Верховный Главнокомандующий требует, чтобы в госуправлении были патриоты и ветераны, значит, все, кто видит себя в госуправлении (уже там или планирует туда запрыгнуть), думают так: «Я патриот? Патриот. Могу я стать ветераном? Конечно, могу. Подписывать бессрочный контракт с Минобороны, рисковать жизнью, наживать себе язву желудка и простатит в окопах, пока не кончится СВО, или подписаться в паркетное подразделение, походить в красивой форме за зарплату, пострелять в тире и через полгода получить ветеранку? Что же мне выбрать — все такое вкусное…» Понимаешь, да?

— В перспективе это тоже может закончиться конфликтами с реально воевавшими фронтовиками.

— Да мне кажется, что не стоит насчет этого заморачиваться. Ну, в свое время потребовались барсики — ну, насоздавали барсиков. Часть отрядов в окопах, часть — придворный паркетный цирк. Плохо это? Да, плохо. Будут конфликты? Ну, конечно, будут.

Я знаю массу людей с ветеранками, которые будут ходить, светить цацками, рассказывать, как они там и что брали, при том что реально ни в чем не участвовали. И конфликты у них, кстати, будут не с военными, потому что на военного ты где сядешь, там и слезешь, а с гражданскими. Потому что они гражданских будут жизни учить, пытаться свою самцовость проявить за счет того, что якобы ветеран. Хотя какой ты, нахрен, ветеран.

— Какое число военных, а также тех, кто настаивает на продолжении СВО, воспримет возможное соглашение о прекращении огня и заморозке конфликта как предательство, и чем это грозит?

— Это очень большое количество людей. Но как будет выглядеть этот процесс? Первое чувство, которое испытает любой причастный к СВО, — облегчение. Потому что бои закончились, а он все еще жив. Вася, Петя, Саша уже мертвы, у Семы и Ивана нет ног, а он еще жив и ходит на своих двоих. Первое, что будет, — облегчение и счастье. А потом сразу начнет нарастать разочарование, связанное с тем, что вот эти все годы, все эти убитые и искалеченные люди — все это было ради того, чтобы вернуть в родную гавань город Покровск с 60 тысячами довоенного населения? Стоило оно того?

Будет социальное напряжение. Во что оно выльется — в какие-то мятежи, или в протестные голосования на выборах, или в бухтение на кухнях — сложно спрогнозировать, потому что я не знаю, как мы будем дальше жить. Ну, недовольство будет. Куда оно канализируется — зависит во многом от внешней среды, то есть от того, в каком мире мы будем жить, насколько безопасным и справедливым он будет.

Если мы окажемся в затяжном экономическом кризисе, в каком-то аналоге Великой депрессии в США, — в этих условиях миллион озлобленных ветеранов — это одна история. Если мы будем жить в относительно сытном и относительно благополучном обществе — это другая история.

Был же пригожинский мятеж. Мы с тобой три года назад уже обсуждали разочарование, которое может вылиться в возможные танковые бои на улицах российских городов. Ну, так и вышло. Определенная часть нашей военной машины сказала: ребята, что-то как-то не туда идете.

Продолжение на следующей странице