— Как изменился портрет военнослужащего на СВО за эти три года?

— Он менялся несколько раз. Начало 2022 года — в основном кадровый военный. Я не говорю «профессиональный», именно кадровый. Это важный момент. И тоненький поток романтически настроенных или маргинальных добровольцев. Это начало СВО — бросок на Харьков, бросок на Киев.

В сентябре 2022 года фронт рушится, мы отступаем. И этот кризис купируется частичной мобилизацией. То есть возникает огромная проблема, и ее решают тем, что 300 тысяч мужчин срочно выдергивают из мирной жизни и отправляют на СВО.

А дальше идут потери — и эти потери восполняются военкоматами. Частично за счет идейных ребят, которые идут Родину защищать. Но, во-первых, потока идейных недостаточно, чтобы закрывать потребность в рекрутах. Во-вторых, сами идейные заканчиваются. По состоянию на 2025 год все идейные уже на СВО или в могиле. А новые не появляются, потому что нет идей, за которые нужно биться.

Идейных стало очень мало, и люди пошли за деньгами. А кого можно привлечь в армию такими небольшими, на самом деле, деньгами?

С этим связан и затяжной характер СВО. Потому что взять Киев за полгода-год реально, но будут такие потери, которые подъемными в три миллиона не закроешь, и подъемными в двадцать миллионов не закроешь. Просто не найдется желающих идти даже за такие деньги. Придется объявлять еще одну мобилизацию на полмиллиона человек. На это наше руководство, к счастью, не готово.

— Почему «к счастью»? Мобилизация не нужна?

— Нет. Я сейчас буду вещи своими именами называть. На фронте в его современном виде нужно меньше тупого перепуганного мяса, единственная мечта которого заключается в том, чтобы отпетлять — получить подъемные и сбежать, потому что у него пятеро детей, грыжа и инфаркт.

Нужны квалифицированные, мотивированные профессионалы. На всех уровнях. В том числе и в штурмовых подразделениях. У этих профессионалов должна быть жесткая мотивация на результат. Не отсидеть там какие-то календарные сроки и получить звездочку, лычку и военную ипотеку, а именно сделать результат: взятые километры, пораженные цели и так далее.

огда будет эффект. А мобилизация… Ну, загонишь ты в окопы сто, двести, триста тысяч человек. И ладно, что они ничего не умеют — если человек не умеет, его можно научить. А вот если человек не хочет — это проблема. А у нас с мотивацией прямо беда.

— Ну а как решить проблему ротации мобилизованных, если не с помощью новой мобилизации?

— Да нет такой проблемы. Большая часть мобилизованных уже давно подписала контракт. По факту, те, кто зашел по частичной мобилизации, — большая часть из них уже контрактники. И даже если завтра Владимир Владимирович Путин выйдет, скажет спасибо всем мобилизованным и отправит их по домам (а я не удивлюсь, если скоро это случится, поскольку вопрос копеечный), то ничего не изменится. Потому что те частично мобилизованные, кто сейчас на контракте, — им это решение Владимира Путина никак не поможет. Контракт-то бессрочный. Им поможет только окончание СВО.

— А как решать проблему нехватки профессионалов?

— Создавать. Если армии требуются мотивированные профессионалы — есть определенные этапы, которые надо пройти, и действия, которые надо совершить. Если начать их совершать сейчас — то через полгода-год они у тебя будут. Если не начать — то их не будет никогда.

У нас сейчас есть определенные подвижки. Есть, например, «Рубикон» — элитное подразделение беспилотной авиации, которое курирует лично замминистра обороны. И вот раньше была уверенность, что, дескать, русские не умеют в БПЛА, что это исключительно прерогатива украинцев, которые этими беспилотниками бесконечно убивают наших солдат. Эта уверенность оказалась полной фигней. Оказывается, можно собрать с фронта мотивированных профессионалов, подчинить их лично замминистра обороны, создать им адекватные условия работы, дать им техническое обеспечение.

И после этого профессионалы начинают демонстрировать дичайшие результаты. Противник уже знает: если на какое-то направление заехал «Рубикон» — жизни не будет. Всё, что находится в радиусе досягаемости беспилотника, не будет ни ходить, ни бегать, ни ездить — а только сидеть в норе и страшно бояться.

Ну, мы же можем. В профессионализм — можем. В мотивацию — можем. Когда хотим и делаем.

— Может быть, такая расслабленность и нежелание вкладываться в долгую связаны с тем, что всё-таки где-то на горизонте сейчас маячит перспектива завершения конфликта?

— Разговоры о том, что вот-вот сейчас они договорятся и всё закончится, я слышу с 2022 года. Я слышал — в феврале 2022-го, в мае, потом ушел на фронт, и на Новый год мы обсуждали с сослуживцами, когда всё закончится. Одни говорили, что в 2023-м, другие — что в 2024-м, и над ними все хихикали.

Ожидание, что всё закончится, — оно есть. Оно давно есть, и оно всё сильнее с каждым днем.
И, на мой взгляд, оно абсолютно бессмысленное. Закончиться сама может простуда, а такой военный конфликт сам закончиться не может — его можно только закончить. И если не прикладывать усилия в этом направлении, он не закончится никогда.

— Ты вообще не видишь дипломатических вариантов завершения конфликта и перехода к какому-нибудь постепенному процессу выстраивания нормальных отношений с соседним государством?

— Дипломатическое завершение нас, конечно, ждет. Мы только не знаем — когда и как. Может быть, через месяц, может быть, через три года. Любой вооруженный конфликт заканчивается переговорами. Что касается выстраивания нормальных отношений с соседним государством, то при нынешнем уровне озверения лет 30–40 никаких нормальных отношений нам не видать.

У нас на СВО сейчас условно 700 тыс. человек, плюс те, кто уже не на фронте, плюс члены их семей, плюс друзья, плюс волонтеры. В результате мы в России получаем существенное количество людей, которых даже от сочетания желтого и синего цветов на чьей-то футболке начинает натурально колотить, и они за топор хватаются.

На Украине — точно то же самое. Дичайшая звериная русофобия. Вылечить это можно только временем. Должна произойти смена поколений. Должны прийти поколения, которых не коснулся этот конфликт. Должны вырасти мои дети или дети моих детей — и с той стороны также. И вот они могут между собой подружиться, потому что между ними крови не будет.

— Если её не будет.

— Именно. Почему я не хочу, чтобы СВО заканчивалась сейчас? Потому что за четыре года мы ценой большой крови, больших денежных потерь и всех прочих страданий довольно неплохо научились воевать. Экономика неплохо научилась справляться с теми вызовами, что на неё свалились. Мы сейчас, в принципе, в разы лучше и профессиональнее, чем были в 2022 году. У нас есть ряд системных болячек, которые с тех пор никуда не делись, но очень многие вопросы осмысленно отработаны и закрыты.

Если мы сейчас закончим СВО, то армия очень быстро откатится в своё довоенное состояние — импотентное — и, когда мы влетим в следующий какой-нибудь конфликт, то опять влетим в него ни к чему не готовыми. Нам опять придется учиться всему с нуля — и это опять будет очень и очень дорого.

Я хочу завершить СВО так, чтобы моему сыну, а ему сейчас 12, не пришлось с какой-нибудь специальной военной операцией столкнуться в будущем. Ну вот достигнем мы сейчас условно через месяц перемирия, следующие несколько лет проскрипим в этом условно мирном режиме с периодическими провокациями на границе, а там, в каком-нибудь 2032 году, украинцы решат, что им пора вернуть Крым. Или мы решим, что надо Харьков вернуть в родную гавань. А у меня Тимуру Платоновичу как раз будет годков 20. Вот мне это не нужно. Я хочу эту военную историю закрыть так, чтобы моих детей она никаким боком не касалась.

— Сотни тысяч фронтовиков рано или поздно вернутся домой, они уже возвращаются постепенно. Как они интегрируются в общество, которое сейчас, как мы уже обсуждали, старается не замечать СВО?

— А то мы это не проходили.

— Не в таких масштабах.

— Возвращаются люди, которые привыкли к лишениям, к насилию, к относительно высоким зарплатам при этом. Им предлагается простая, бытовая, мирная, скучная жизнь с минимумом риска, с намного меньшими напрягами, в разы меньшими зарплатами, необходимостью соблюдать массу формальностей и условностей, которых на фронте не было.

Часть найдет себя в мирной жизни. Часть найдет себя в армии. Еще часть найдет себя в каких-нибудь Мали, Сенегалах, причем совершенно неважно, на какой стороне там воевать — российские ЧВК это или какой-нибудь Французский иностранный легион.

То есть самые упертые и отмороженные пополнят ряды бойцов в необъявленных войнах, которых, судя по всему, в XXI веке будет более чем достаточно. Если человек умеет воевать, имеет большой практический опыт — это ценный кадр. Им никто не будет разбрасываться.

И ветераны, конечно же, будут востребованы по этой своей основной специальности. Они найдут себя в качестве наемников, инструкторов, борцов с наркокартелями. Мы видим, что в Бразилии наркокартели в столкновениях с полицией уже применяют FPV-дроны, а учились они этому, скорее всего, понятно где. У меня, к примеру, есть рюкзак, снятый с мертвого колумбийского наемника. Возможно, он был одним из тех, кто приехал на Украину квалификацию повышать.

Кто-то продолжит воевать, кто-то вернется к мирной жизни — к семье, детям, гражданской профессии. Ну и я думаю, что существенный процент вернувшихся ждут неустроенный быт, алкоголь, вещества, организованная преступность, стихийное насилие — и ничего хорошего.

— Как этот существенный процент снизить?

— Создавать высокооплачиваемые рабочие места. Создавать программы переподготовки военных на эти рабочие места. Был пулеметчиком? Пожалуйста, езжай бурильщиком в тундру за 400 тыс. рублей в месяц. Ну и самое главное — мотивировать этих людей переучиваться. Если ты последние четыре года ничего, кроме окопа, не видел, как ты будешь встраиваться обратно в мирную жизнь?

Вот я приехал в Екатеринбург, но я чужой же, да? Я здесь инородное тело. И это при том, что я на фронте был поменьше многих.

Продолжение на следующей странице