— А пригожинский мятеж — что это вообще было?

— Попытка военного переворота и попытка захватить власть.

— Попытка захватить власть или всё же попытка повлиять на власть?

— Нет, это была попытка госпереворота. Когда ты отправляешь танковую колонну на столицу — это не попытка влияния. Попытки влияния — всё, что было до попытки переворота. Это медиаккампания, это пригожинские показательные истерики… А когда в разгар украинского контрнаступления у тебя целый кусок фронта просто разворачивается и идет на столицу — это попытка вооруженного захвата власти.

Всё очень просто: я произвожу личный захват власти и показываю вам, как надо вести СВО по-настоящему. Превращаю Минобороны в один огромный суперэффективный «Вагнер», раскатываю всю Украину в щебень за полгода, а дальше мы под моим мудрым руководством живем долго и счастливо.

Захват власти не произошел, на мой взгляд, потому что Пригожин не получил ожидаемой народной поддержки. Он пребывал в уверенности, что народ недоволен властью и его поддерживает. Пригожин думал, что когда пойдет на Москву, вся страна за ним встанет. А страна пожала плечами и сказала: ну, у вас там какие-то свои движухи неинтересные. Евгений Викторович — большой военный профессионал и организатор, но тут совершил ошибку. Она стала роковой.

— Как ты оцениваешь последствия этого мятежа?

— Страшнейшие последствия. Когда ушли вагнеры, оголенные позиции пришлось закрывать кадровыми военными частями. Это ослабило результаты российской армии, потому что эти части были запланированы под иные действия, а ими дырки во фронте затыкали. А когда затыкают дырки, это всегда повышенный расход всего — в том числе личного состава.

Во-вторых, пригожинский мятеж породил абсолютно нетерпимое отношение к любым проявлениям нелояльности. На мой взгляд, патриот России может быть не согласен с руководством России. Можно любить Родину, можно сражаться за Родину, можно за Родину волонтерить, но по ряду вопросов быть не согласным с руководством России. Даже — аж страшно сказать — с Владимиром Владимировичем Путиным. Можно иметь другое мнение по ряду вопросов, обсуждать, критиковать и так далее.

Вооруженный конфликт в принципе всегда усиливает цензуру и прочее запретительство. А пригожинский мятеж выступил лютым катализатором. Сейчас любой, кто пытается даже по каким-то самым мелким моментам как-то критиковать, сразу воспринимается системой как опасность, как потенциальный враг, которого надо купировать еще в зародыше. Сразу влепить какую-то уголовку за что-нибудь, посадить, закрыть — ну вот и так далее.

То есть инакомыслие из-за неудавшегося пригожинского мятежа стало еще более опасным и еще более сложным, чем было до того.

Сейчас все соревнуются в турбопатриотизме. Кто больше патриот, кто быстрее одобрит единственно верные решения. Это пространство всеобщего публичного одобрения и всеобщего отсутствия сомнений — очень страшная штука. Национальное единство во время вооруженного конфликта — это здорово и замечательно. Но когда у тебя нет пространства для осмысления, для рефлексии, для критики, ты можешь приехать в очень большую задницу на этом паровозике.

— История Пригожина могла закончиться хорошо?

— Нет. Он совершил непрощаемую вещь. Надо понимать, что «Вагнер» никогда не был частной военной компанией в полном смысле этого слова. Это, скорее, государственная военная компания. «Вагнер» всегда работал в интересах Министерства обороны и комплектовался кадрами Минобороны. Снабжался — Минобороны. То есть фактически «Вагнер» — неофициальное подразделение Минобороны. Это кадровая российская армия, это элита российской армии. А когда у тебя армия пытается совершить госпереворот, то варианта всего три: либо захватить власть, либо погибнуть, либо провести остаток жизни в тюрьме.

Больше развилок в судьбе Евгения Пригожина не было. Никаких. Потому что такие игры иными результатами не заканчиваются.

— Как на фронте относятся к посадкам в Минобороны?

— С восторгом. Сажать, сажать, сажать — и ещё больше сажать. Очень много людей погибли на фронте из-за чужого воровства.

Любой современный вооружённый конфликт — это деньги, деньги, деньги. Если кто-то крадёт деньги на строительстве дороги — это неприятно, но чаще всего не смертельно. В случае военных действий любой провал в материальном обеспечении чаще всего заканчивается смертью.

Выбор между хорошим дорогим бронежилетом и плохим дешёвым — это вопрос того, будешь ты жить или нет. Вопрос строительства укреплений — это вопрос того, прорвётся враг к Курску или нет. Воровство на закупках беспилотников — это вопрос, взорвётся ли у тебя взрывотехник на взлётке или нет. А если нет, то — подбьёт ли закупленный беспилотник вражеский танк или нет. А танк этот убьёт 30 человек.

Как только ты с СВО забираешь деньги — ты кого-то убиваешь. Сэкономил три тысячи рублей на аптечке — боец истёк кровью до того, как ему успели оказать помощь. Собрали деньги на машину в подразделение и не купили — значит, раненый не доехал до госпиталя. На всех этапах: украл деньги — кого-то убил. Может быть, сразу много людей. Это касается всех — и сборщиков средств, и чиновников гражданских, и военных. Их там уже кучу всех пересажали.

— Улучшилась ли ситуация со снабжением добровольческих батальонов, или этот вопрос по-прежнему закрывают волонтёры?

— Ситуация разная. Тут вопрос качества менеджмента. Командир батальона — это не только военный руководитель. Подразделением на поле боя может управлять заместитель командира, а сам командир выстраивает отношения с Минобороны, с благотворителями, со спонсорами, с общественниками.

Если у тебя командир нормальный и умеет договариваться — он получит два «Патриота» от «Народного фронта», «буханку» от «Единой России», дроны от губернатора Челябинской области. Работа идёт со всеми, и подразделение более-менее упаковано.

А если человек не может или не хочет этим заниматься — у него люди ходят в дырявых штанах, со старыми калашами и с зарплаты на дрон скидываются. На четвёртый год СВО снабжение на 70–90% — это вопрос качества менеджмента и качества человека, который подразделением руководит.

— Перед тем как отправиться на СВО, ты говорил мне, что с пониманием относишься к людям, которые не поддерживают спецоперацию, не хотят с ней соприкасаться, тем, кто уезжал из страны. Это их право и выбор. Это отношение осталось прежним или изменилось?

— Однозначно изменилось. В 2022 году мне было что с этими людьми обсуждать. Мы могли подискутировать, поспорить. Даже если посмотреть мой канал — по риторике: мне могли сказать «зачем нам эта СВО», «может, мы всё просто сложим оружие», «а враги ли нам украинцы?» Было некоторое пространство для дискуссии. Мне интересно было. Я хотел донести свою позицию, услышать их. А сейчас мне неинтересно ни то, ни другое.

Произошла поляризация в плане определённости. Всё уже настолько понятно, всё уже настолько ясно: дважды два — четыре, вода — мокрая, этот парень — за СВО, этот — против, третий — «отстаньте от меня со своей СВО». Люди побились на группы, нет никаких полутонов, а значит — не о чем говорить, не в чем убеждать.

Я не могу взять человека, который устранился от СВО, и начать его трясти за плечи: «Братан, ну ты что не вовлекаешься? Мы же погибаем там, за тебя погибаем, нам ручки-ножки отрывает, нам жрать нечего, а ты устранился…» Я не могу ему это сказать. Потому что понимаю — ему насрать. Он не услышит меня, что бы я ни сказал. И, более того, мне даже неинтересно его на свою сторону перетягивать. Мне неинтересно переубеждать никого — ни противников СВО, ни отбитых Z-патриотов, которые хотят всё запретить, всю страну переобуть в кирзу и отправить на пулемёты брать Киев.

Отношение к уехавшим и к противникам СВО не стало хуже. Я не начал их ненавидеть, не хочу репрессий, никого не называю предателем, врагом народа. Нет. Хуже я не стал относиться. Но у меня исчезло желание с ними разговаривать. Ну вот есть я, есть люди, которые думают плюс-минус как я — они мне бро. А всех, кто не мой бро, я не хочу видеть.

— Ты связываешь отставку Евгения Куйвашева с поста губернатора Свердловской области (а также проблемы у его окружения) в том числе и с недостаточной, на твой взгляд, поддержкой СВО?

— Знаешь, мне друг рассказывал про один яркий эпизод времён начала частичной мобилизации. В учебке мобилизованные из Казани нанесли кучу всякого снаряжения, одежды и прочего. И говорят: «Вот, пацаны, нас регион греет, мы себе набрали, но много осталось, берите, кому что надо». Там подсумки, бронежилеты, штаны, часы, трусы и так далее. А рядом — свердловские мобилизованные, которые вообще без нихрена.

Проблема Куйвашева — не в недостаточной лояльности, а в том, что он вообще устранился от СВО. И он, и его окружение — и на практическом уровне, и на декларативном. Даже на уровне выступлений, встреч с ветеранами, поддержки семей — хотя бы чего-то. Понятно, что есть вещи, требующие денег. Но есть и те, что не требуют вообще. И даже таких жестов не было.

— Это сигнал остальным губернаторам или они уже всё давно поняли?

— Есть те, кто всё понял ещё в 2022 году. Я знаю губернатора — называть не буду, — который сына отправил на СВО с формулировкой: «Я сам по возрасту не могу, но кто-то из моих родственников должен пойти добровольцем, иначе могут во мне возникнуть сомнения».

Есть те, кто понял всё после пригожинского мятежа. Можно даже отследить хронологию — в какой последовательности губернаторы выражали лояльность президенту. Сначала было буквально несколько человек, а потом — косяком пошли.

Думаю, на четвёртый год СВО все уже всё поняли — и на уровне риторики, и на уровне практических действий. А действия у нас — это выполнение планов по привлечению контрактников. Это один из ключевых показателей эффективности. За невыполнение — жёсткие кадровые выводы.

Ну и, кстати, про воровство на военной теме. Учитывая все посадки, тут уже тоже все всё поняли.

— Кем ты видишь себя после СВО?

— У меня в апреле истёк очередной годовой контракт, и мне предложили возглавить предвыборную кампанию одного политика. С хорошими условиями — и по деньгам, и по перспективе. А в 2026 году будут выборы в Госдуму, выборы губернаторов — там будет широчайшее поле для моей профессиональной деятельности. Я прекрасно понимаю, что каждый год, проведённый на СВО, выбивает меня из моей основной, мирной профессии. Я теряю, может, и не квалификацию, но профессиональную репутацию, место в обойме и так далее. Там очередь из желающих стоит очень большая.

То есть если рассуждать по уму и рационально — мне надо уже соскакивать с СВО и возвращаться в политические технологии. А то эта дверь для меня может захлопнуться. Но я пока не могу это сделать.

— Самому не интересно пойти в политику не в качестве политтехнолога, а претендовать на что-то большее? Всё же есть накопленный ветеранский капитал, назовём это так.

— Было бы интересно пойти во власть, пойти в политику. Потому что я довольно неплохо научился причинять людям добро. То есть что-то организовывать, вести какую-то общественную движуху.

На фронте очень многое из того, что казалось тебе нерешаемой проблемой на гражданке, сейчас выглядит просто мелкой бытовой фигнёй, которая решается очень просто, на раз. Это тот опыт, который можно и вне СВО применять.

Но я прекрасно понимаю, что вся эта политическая, властная, общественная движуха — огромный труд, на самом деле. Если не воспринимать её как какой-то там цирк и возможность личного обогащения, а серьёзно этим заниматься.

Очень большой труд. А я, честно тебе сказать, задолбался. Чтобы хоть кем-то после СВО себя увидеть, мне надо сначала хотя бы немножко отдохнуть. Просто отдышаться, выдохнуть, осмотреться и вообще, ну просто в себя как-то прийти. Потому что я езжу сейчас по городу и шарахаюсь от предметов на дорогах. Я сплю пять часов в сутки. То есть мне надо, чтобы для начала моя кукушатня более-менее на место встала, а потом уже можно подумать, кем я себя вижу после СВО.

Я ясно понимаю, что по большому счёту сейчас не очень-то в адеквате, на самом деле, чтобы каким-то там долгосрочным стратегическим планированием заниматься.

Как-то так. Источник