— Эта поляризация общества чем может грозить в перспективе?

— Эта поляризация — она не то что грозит какими-то последствиями, у нас уже есть последствия. На четвертый год СВО все идейные люди уже как-то подзакончились, приходится привлекать в армию людей за деньги. Что дает нам сразу несколько проблемных моментов. Первый — где ж мы столько денег-то возьмем? Второй момент заключается в качестве человеческого материала.

Последствия уже очень хреновые. А будут еще хуже. И это всё — следствие того, что людям за четыре года никто так и не объяснил нормально, нафига мы воюем.

— А нафига мы воюем, и кто должен объяснять?

— Чтобы объяснить, за что мы воюем, надо сначала объяснить: а кто такие вообще «мы»? На этом уровне. Мы кто? Мы — русские? У нас, извините, слова «русский» немножечко стесняются, мы же многонациональный народ, мы — россияне. А кто такие россияне?

Россияне — это очень мутная, аморфная история. Когда я пишу тексты в канале, я пишу: мы — русские. Я имею в виду русских людей и союзные нам народы, которые тоже в некоторой степени русские. У нас с общностью большие проблемы. Прежде чем объяснять людям, за что они воюют, им надо объяснить, что их объединяет, что их скрепляет, в чем клей. Почему мы — это мы, а не кто-то еще.

Любой конфликт — это «мы» против «они». С последними понятно: украинцы, примкнувший к ним Запад. А кто мы — непонятно.

Второй момент заключается в том, что всё идеологически-пропагандистское обоснование текущих событий страшно неубедительное. Проблески есть, но не более того. Мы занимаемся денацификацией, демилитаризацией и прочей диспансеризацией. Ну и что? У нас четыре года ушло на денацификацию? Ну, хрень какая-то.

— При правильно выстроенной пропаганде ход СВО был бы проще?

— Людям свойственно отстаивать свои интересы. СВО была бы намного проще — и для тех, кто добровольно идет на фронт, и для волонтеров, и для тех, кто жертвует деньги на помощь фронту, — если бы им объяснили, в чем заключается их интерес.

С человеком проще работать, когда затрагиваешь его шкурный интерес. Потому что когда какие-то высокие материи — это сложно, они мало кого трогают. А интерес должен быть шкурным и понятным. Мы любим вспоминать Великую Отечественную: понятный интерес — не будешь воевать с немцем, немцы твоих детей и жену угонят в Германию на работы, а тебя отправят подыхать в концлагерь. Крайне понятно.

Если взять жителя Екатеринбурга, от которого до границы с Украиной какое-то невероятное количество километров, и объяснить ему: послушай, если мы не будем воевать, завод, на котором ты работаешь, разбомбят беспилотники, собранные в Англии. Завод сгорит, у тебя не будет работы. Затем украинцы возьмут Россию, поделят ее на 15 протекторатов, посадят тебе гауляйтером региона Урал какого-нибудь хохла или поляка, и вот он будет указывать тебе, как жить и драть с тебя три шкуры. Вот чтобы этого не случилось — мы воюем. У нас, на самом простом уровне, нет этого объяснения, а оно должно бы быть.

Большинство граждан Российской Федерации не представляют себе, кому мы противостоим, до чего дошел уровень озверения, жестокости, и какие у нас открываются волшебные перспективы в том случае, если мы проиграем эту схватку. Люди не понимают.

— Телевизор не помогает?

— Не знаю, за что эти люди получают зарплату и зачем они вообще нужны. Абсолютная беспомощность, импотенция, скука. Я не смотрю российскую пропаганду, не читаю российские военные телеграм-каналы. По одной причине — это всё страшно скучно. Люди элементарно или не умеют работать, или не хотят, или не мотивированы — не знаю.

— Три года назад мы говорили о двух вариантах завершения конфликта: взятие Киева или заморозка военных действий на каких-то позициях. Всё идет ко второму варианту — к договоренностям?

— Договоренности сейчас невозможны. Обе стороны уверены в том, что могут переломить ситуацию на поле боя — не дипломатическими методами, а силой: ещё дожать, и враг посыплется. В этой ситуации никакие реальные переговоры невозможны. Они станут возможны, когда одна из сторон посыплется. Но когда одна из сторон посыплется, возникает вопрос: ну а нафига тогда другой стороне договариваться? Тут логика простая: давайте сначала выиграем, потом мириться будем.

— Тот результат, которого российские войска достигли сейчас, недостаточен?

— Конечно, нет. Сейчас мы имеем на нашей границе многомиллионное государство с профессиональной, выкованной в огне сражений армией. У этого государства есть масса средств, чтобы причинять нам неприятности, у него есть масса мотивации причинять нам неприятности — от глубокой личной ненависти до того момента, что внешнее финансирование этого государства напрямую завязано на причинение нам неприятностей.

И если мы эту ситуацию оставим в том виде, в каком она есть сейчас, то она обойдется нам по итогу в разы дороже.

— Второй вариант со взятием Киева звучит как совершенно фантастический.

— Почему? Смотри: динамика продвижения и территории относительно этого конфликта не имеют существенного значения. Возьмем Покровск — это город с довоенным населением в 60 тыс. человек. Это как наша Ревда. Ну вот представь, что за Ревду бились год. То есть с территориальной точки зрения продвижение мизерное, но бои идут не за территорию, бои идут за уничтожение военной техники и живой силы.

Когда у украинцев закончатся солдаты и когда бусифицировать станет некого, возникнет один из двух сценариев: либо просто не будет живой силы, чтобы держать линию фронта — в ней возникнут здоровенные дыры, фронт рассыпается, и всё — мы в Киеве будем через 3–4 недели.

Либо в стране, которой надоест насильственная мобилизация, свергнут режим, там начнется хаос и гражданские беспорядки. Со страной, охваченной безвластием и беспорядками, тоже очень неплохо сражаться.

Первый вариант я считаю более вероятным по той причине, что украинскому режиму лояльны элитные батальоны и бригады. Все типы, кто хочет и может откручивать другим людям головы, уже в этих батальонах. А люди, которых сейчас бусифицируют, и их родственники — они могут возмущаться, могут бухтеть в интернете, могут даже побить сотрудника ТЦК, но на организованное массовое протестное насилие, сопряженное с риском для собственной жизни, не пойдут.

— Ты против существования Украины как отдельного государства?

— Да. Говорил это и буду говорить.

— В какой форме тогда его существование возможно?

— Мне плевать. Получить в качестве новых сограждан миллионы избирателей Владимира Александровича Зеленского, многие из которых воевали против меня, лично мне вообще никак не улыбается.

Условно, если мы забираем Ивано-Франковск и Киев вместе с населением, и это население становится гражданами России… А нафига мне такие граждане России? Мне они не нужны.

В составе России я вижу совершенно конкретные города: Донецк, Луганск, Херсон, Харьков, может быть, Одесса, Днепропетровск. Это то, что русифицировано и где люди условно или безусловно наши. Никакой Киев или Львов мне в составе России не нужен.

— По границе Днепра?

— Ну, по границе Днепра — окей. Значит, с той стороны Днепра должно быть дикое, выжженное поле. Там не должно быть промышленного производства, атомной электроэнергии, не должно быть ничего в принципе. Максимум — аграрное производство и ограниченная по численности и родам вооружения армия. Это должно быть украинское Конго. В таком формате меня это государство устроит.

— Ты, по сути, отказываешь украинцам в праве на нормальную жизнь. Это уже граничит с расчеловечиванием.

— Нет. Очень многие из тех, кто воюет, из тех, кто волонтерит, расчеловечивают украинцев. Называют их там всякими нехорошими словами, как угодно называют — только не людьми. Точно так же, как и с той стороны идет расчеловечивание нас: мы — орки, кацапы, хробаки, только не люди. Это обоюдный процесс.

Я же всегда отдаю себе отчет в том, что украинцы — люди. Я занимаюсь тем, что убиваю людей. Не свиней, не собак, не червяков, а живых людей, у которых есть мамы, папы, жены, дети. У них есть чувства: им больно, страшно и так далее. Но просто мы находимся в такой ситуации, когда кому-то из нас должно быть очень плохо. Либо плохо должно быть им, либо плохо должно быть нам. Под «нами» я подразумеваю себя, своих родственников, своих друзей — да и вообще людей русских. И если мне надо выбирать, то пусть хреново будет им, а не нам.

Одним людям должно стать плохо, чтобы другим было нормально. В этом смысл всех военных конфликтов.

— Но разговоры про то, что украинское государство не должно существовать, напоминают разговоры про «окончательное решение украинского вопроса».

— А мы именно об этом и говорим. В отличие от нацистов — а нацисты считали евреев и славян неполноценными, унтерменшами, животными — я не считаю украинцев какими-то там неполноценными. Нет, они люди, и как люди они ничем не хуже нас. И я не призываю уничтожать украинцев только потому, что они украинцы. Но Украина должна быть лишена возможности вредить России. То есть ее армию нужно уничтожать до тех пор, пока армия не прекратит сопротивление. Всякий, взявший в руки оружие, должен быть либо убит, либо пленен.

Если есть военный завод — он должен сгореть. Если есть гражданский завод, который утром делает стиральные машины, а вечером — винты для беспилотников, этот завод должен сгореть, несмотря на его гражданский статус.

И если стоит ТЭЦ, которая снабжает электричеством киевскую бабушку, чтобы бабушка зимой не замерзла, и одновременно питает военное производство, эта ТЭЦ должна сгореть. Бабушку, конечно, жалко, но, извините, если электрогенерация работает на военку — она сносится до фундамента, вне зависимости от того, насколько плохо будет киевской бабушке.

Потому что у нас выбор очень простой. С учетом того, что дроны и ракеты летят по мирным городам — либо это киевская бабушка, либо екатеринбургская бабушка. Уральская бабушка мне как-то ближе. Причем существенно. Чистый прагматизм, ничего личного.

Продолжение на следующей странице