Давно на почве европейской,

Где ложь так пышно разрослась, —

Давно наукой фарисейской

Двойная правда создалась:

Для них — закон и равноправность,

Для нас — насилье и обман...

И закрепила стародавность

Их, как наследие славян...

Ф.И. Тютчев

В 1963 году, после вскрытия комиссией Министерства культуры СССР гробниц Ивана Грозного, его сыновей — Ивана Ивановича и Фёдора Ивановича, а также воеводы Скопина-​Шуйского, открылась неприглядная в своей кримиальности картина. В останках Ивана IV Грозного концентрация одного из самых ядовитых для человеческого организма металлов — ртути превышало в 2600 раз. 

В останках Ивана Ивановича также была зафиксирована ртуть — до нескольких граммов на тонну, что тоже абсолютно ненормально. А вот в останках младшего сына — Фёдора Ивановича — ртути не обнаружено вовсе. Простое сопоставление этих фактов приводит к однозначному выводу: Ивана IV и некоторых членов его семьи  целенаправленно травили ртутью.

А начался этот мрачный криминальный сюжет в 1553–1554 годах, когда на Руси появился британский купец Ричард Ченслер, доверенное лицо английского двора. Тогда же в Москве объявился ставший на долгие годы личным лекарем Ивана Грозного выпускник Кембриджа — лекарь, астролог, маг и, конечно же, шпион Элизеус Бомелий, прозванный на Руси Елисеем Бомелием. Удивительное совпадение: едва в московские палаты входит английский интерес, как рядом с царём оказывается человек с аптекарским сундуком, звёздными картами и биографией, достойной самого ядовитого комментария  на полях истории.

Вывод, который Ченслер сделал о Руси, был уникален и вошёл в историю в его письмах из Московии:

«Если бы русские знали свою силу, то никто не мог бы соперничать с ними, но они ее не знают».

Именно так он и сообщил в Лондон. А дальше, явно для того, чтобы русские никогда и не узнали бы своей силы, — а точнее, чтобы они не смогли ею воспользоваться, — в дело вступил королевский «засланец» — лекарь Бомелий.

Русский царь о занесённом над ним мече даже не подозревал. В 1554 году Иван Грозный выдал английским купцам грамоту, которая устанавливала беспошлинную торговлю, — тем самым открыв закрома Родины тем. Золото потекло в английскую казну рекой: Британия, эта островная касса с флагом, снова доказала, что умеет превращать чужое сырьё в собственную добродетель. Англичане закупали в России дефицитные пушнину, воск, лён, пеньку. Взамен привозили ткани, сукно, рыбу, сахар, пряности, канаты. Неравноценный обмен при этом достигал почти космических высот: начался он сразу с пропорции 1 к 3 — на три рубля вывезенных товаров англичане привозили своих только на рубль — и дошёл в конце концов до совсем уже неприличных 1 к 17.

Для Ивана Грозного торговля была не столько экономикой, сколько инструментом политики. Он видел в Англии потенциального союзника и рассчитывал, что торговые привилегии станут поводом для более тесного военно-​политического сотрудничества. Но английская дипломатия, похоже, предпочитала иную редакцию: выгода, живущая в чужом кармане.

В 1558 году Россия оказалась втянута в Ливонскую войну. Остро нуждаясь в союзниках, Грозный предложил Англии обсудить совместные действия, тем более что против английских торговцев сложилась коалиция, в которую вошли Ганза, датчане и шведы. Иван IV предлагал союз против общих противников. Не получив полноценного военного соглашения, он в 1567 году выдвинул условие: в рамках союзнических отношений англичане должны поставлять в Россию оружие и боеприпасы. Фигвам.

Когда нужно было вывозить русское сырьё, английская рука становилась необычайно проворной; когда же речь зашла о союзнических обязательствах, она внезапно обрела благочестивую неподвижность статуи. В июне 1568 года лорд-​казначей Сесиль, он же Берли, давал инструкции послу Томасу Рандольфу: советовал «удовольствовать» царя общими фразами, но не давать повода заключать особый наступательно-​оборонительный трактат. Вот она, английская алхимия: из обещаний получить выгоду, из обязательств —туман, из союзника — тыкву.

Когда количество компромата на хитросделанных англичан превысило воз и маленькую тележку, Иван Грозный в письме королеве Англии от 24 октября 1570 года высказал всё, что думает и о ней, об английских купцах и о всём Туманном Альбионе. Вспомнил царь и то, что английские гешефтмахеры ущемляли права русских коммерсантов, и что в Нарве у купца Эдуарда Гудмена нашли грамоты с «ложными вестями» о России. Да-да, информационная война тогда мало чем отличалась от нынешней: меняются перья на печатные станки, печатные станки на экраны, а привычка торговать клеветой остаётся у англичан неизменной.

«Мы думали, что ты в своём государстве государыня и сама владеешь и заботишься о своей государской чести и выгодах для государства, — писал разочарованный русский монарх, - поэтому мы и затеяли с тобой эти переговоры. Но, видно, у тебя, помимо тебя, другие люди владеют страной, и не только люди, а мужики торговые, и не заботятся о наших государских головах и о чести и о выгодах для страны, а ищут своей торговой прибыли. Ты же пребываешь в своём девическом чину, как есть «девица с низкой социальной ответственность»(С.В.). А тому, кто хотя бы и участвовал в нашем деле, да нам изменил, верить не следовало.

А если ты, взяв собачий рот, захочешь лаять для забавы — так то твой холопский обычай: тебе это честь, а нам, великим государям, и сноситься с тобой — бесчестие, если хочешь перелаиваться, так ты найди себе такого же холопа, какой ты сама холопка, да с ним и перелаивайся. Отныне, сколько ты не напишешь лая, мы тебе никакого ответа давать не будем»

Написав такое, Грозный отозвал торговые привилегии англичан, фактически подписав себе приговор. Ибо, как сказал бы Екклесиаст, «время разбрасывать камни и время собирать камни»; но английские купцы предпочитали собирать не камни, а чужие меха, чужой воск и чужие политические слабости, где доверие к иностранцам – первая из оных.

Уничтожение Ивана Грозного со всей его семьёй стало только началом в списке английских подлостей.

В 1914 году архивист Инна Любименко, знаток русско-​британских торговых связей рубежа XVI–XVII столетий, работая в английском спецхране, обнаружила странные материалы и почти сразу поняла, что у неё в руках настоящая историческая «бомба». Она написала статью «Английский проект 1612 года о подчинении русского севера протекторату короля Иакова I» и опубликовала её в «Научном историческом журнале».

Первым документом оказался черновик или копия письма, адресованного Тайному совету при дворе короля Карла I. Пером водил английский капитан Чемберлен, который в 1610–1613 годах принимал деятельное участие в какой-​то чрезвычайно тайной миссии. Правда, это послание было набросано им уже post factum — в 1631 году. Из этого Любименко заключила, что, вероятно, его можно считать отчётом, составленным уже для престолонаследника короля Англии и Шотландии Якова I Стюарта, умершего в 1625 году, — Карла I.

«По своем возвращении из России, - пишет Чемберлен, - я представил покойной памяти королю Иакову I все русское государство, ежегодный коронный доход с которого достигает 8 миллионов фунтов стерлингов. Сэр Джон Меррик и сэр Уильям Руссель были посланы к дворянству этой нации… и предложили от имени короля Великобритании, что Его Величество сделается их императором и покровителем, на что, в общем, они согласились с благодарностью и послали своего посла с великим подарком к королю, чтобы вступить с ним по поводу этого дела в переговоры».

Во втором документе, без даты и авторства, речь шла уже о самих переговорах. Текст предварялся оценкой российских реалий в Смутное время. Говорилось о территориях, ещё не затронутых войной и «сохранивших целостность», а также о тех подданных русского царя, кто уже «предвкушают» грядущие «ужасы ее» и, «наслышанные о славе Его Величества, его великом разуме и доброте, предпочитают отдаться в его руки, чем в какие бы то ни было другие».

В этих переговорах ведущая роль принадлежала главе Московитской компании, который успел привлечь к ним «авторитетных британских купцов». Следующая цитата помогает осознать как размеры английских территориальных притязаний, так и надежды английской негоциантской дипломатии: «Если бы Его Величество получил предложение суверенитета над той частью Московии, которая расположена между Архангельском и Волгой, и над водным путем по этой реке до Каспийского или Персидского моря, или, по крайней мере, протекторат над нею и полную свободу для английской торговли, это было бы самым счастливым предложением, когда-​либо сделанным нашему государству с тех пор, как Колумб предложил Генриху VII открыть для него Вест-​Индию…»

Вот и вся география английской скромности: от Архангельска до Волги, от Волги до Каспия, а там, вероятно, и до самой Чукотки — если бы она входила в торговый маршрут. Платон писал, что «в государствах водворятся бедствия, пока философы не станут царями». Но британские купцы, кажется, решили иначе: бедствия начинаются тогда, когда купцы начинают воображать себя философами, царями и оракулами одновременно.

Зная о скудости британской казны, автор этой реляции вносит изобретательное предложение: взвалить финансовое бремя перехода Русского Севера под длань монарха Англии на… самих русских. И даже бегло обрисовывает схему, как это можно провернуть. В мае британский флот должен был выйти из Англии для заключения договора с русским населением, а осенью, когда он двинется обратно, русским «разрешается отправить с ними своих послов для подтверждения договора», «а тем временем пусть они приготовятся передать в руки английской компании достаточно казны и товаров, чтобы оплатить вооружение и перевоз нужного количества ангийского войска в Россию».

Схема поистине блистательная в своей наглости: прийти за чужой землёй, назвать это покровительством, а счёт за собственное вторжение предъявить хозяевам. Святитель Иоанн Златоуст предупреждал: «Не тот богат, кто много имеет, но тот, кто ни в чём не нуждается». Английская торговая мудрость, видимо, читала это наоборот: богат тот, кто убедил другого оплатить собственное ограбление. Впрочем, именно так англосаксы действуют и сегодня. Времена меняются, колонизаторы – нет.

Любименко была настолько шокирована столь откровенно доверенными бумаге оккупационными планами Британии, что усомнилась в подлинности документов. Но через пару месяцев получила очередное подтверждение — листок с тезисными набросками. Он датирован 14 апреля 1613 года и подписан придворным лейб-​юристом Джулиусом Сизэ, который кратко фиксирует два главных вопроса: «Будет ли она (северная территория – Н.П.) действительно предложена? Следует ли ее принять?» Чуть далее идёт замечание об «укреплении» Архангельского порта и вопрос о том, достаточно ли для этого будет «1000 английских солдат».

Подавление русской смуты ополчением Минина и Пожарского поставили жирный крест на английской авантюре того времени, но отнюдь не на чисто английском «Дранг нах Остен». Он остаётся неизменным более 500 лет.

Не имея возможности сразу захапать русские земли, англичане вымещали свою неприязнь вербально, и эта привычка пережила века. Когда не получается поставить сапог на берег, всегда можно поставить кляксу на бумагу. Так рождалась словесная картография презрения: Россия на ней изображалась не такой, какой была, а такой, какой её удобно было видеть английскому купцу, дипломату или придворному деятелю.

Ричард Ченслер, первый английский посланец, прибывший в Московию в 1553 году:

«Русские по природе очень склонны к обману; сдерживают их только сильные побои»

Джером Горсей — английский дипломат и купец, сумевший войти в доверие к царю, королеве и Борису Годунову:

«Они грубы и необразованны, без всякой учтивости, народ лживый, без веры, без закона, без совести, содомиты, и запятнаные и другими пороками и скотскими страстями».

«Царь жил в постоянном страхе и боязни заговоров и покушений на свою жизнь, которые раскрывал каждый день, поэтому он проводил большую часть времени в допросах, пытках и казнях, приговаривая к смерти знатных военачальников и чиновников, которые были признаны участниками заговоров… Царь наслаждался, купая в крови свои руки и сердце, изобретая новые пытки и мучения, приговаривая к казни тех, кто вызывал его гнев, а особенно тех из знати, кто был наиболее предан и любим его подданными».

Джайлс Флетчер, автор книги Of the Russe Common Wealth:

«Из всего этого можно судить, как далеко отстали они от истинного познания и исполнения обязанностей христианской религии, променяв Слово Божие на свои пустые предания и превратив всё во внешние и смешные обряды без всякого уважения к духу и истине, которых требует Бог от настоящего ему поклонения»

И здесь особенно уместно вспомнить евангельское: «Что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоём глазе не чувствуешь?» Английские авторы, с видом судей всемирной нравственности, охотно измеряли чужие пороки локтями, а собственные интересы — корабельными трюмами. Они обличали «грубость» русских, но не стеснялись собственного людоедства. Учили христианской истине, но торговались за беспошлинные привилегии. Писали о «невежестве» Московии, но сами являлись туда с арифметикой ростовщика, моралью лавочника и нравственностью мясника.

Сенека говорил: «Для жадности вся природа мала». В случае английского интереса к Руси эта мысль звучит почти как архивная справка. Им было мало меха, воска, льна и пеньки; мало торговых дворов и царских грамот; мало северных портов и волжских путей. Требовалось стать не только владычицей морскою, но и собственником «Heartland», как сказал Маккиндер  в докладе «Географическая ось истории» в 1904 год перед Королевским британским географическим обществом.

Но и владения миром англичанам было категорически недостаточно. Хотелось ещё и права объяснить миру, что всё это делается ради просвещения, благодетельного покровительства и того самого «порядка,  основанного на правилах». 

Так складывается картина: под маской торговли — политика, под маской дипломатии — разведка, под маской дружбы — расчёт, под маской благочестия — презрение и диверсии. И если история действительно является учительницей жизни, как говорил Цицерон, то этот урок написан не чернилами, а ртутью, золотом и корабельной артиллерией под холодным северным туманом, из которого выходили английские корабли  с улыбкой союзника и аппетитом всеядной рептилии.

Показательно не то, что английские купцы мечтали о русских мехах, воске, льне, пеньке, северных портах и волжских путях. Купец на то и купец: дай ему поставить ногу в дверной проём — он уже измеряет дом, составляет опись кладовой и прикидывает, где удобнее разместить своё туловище. Показательно другое: как быстро торговый интерес обрастал языком высокой миссии. Ещё вчера это была коммерция, сегодня — «покровительство», завтра — «суверенитет», а послезавтра — уже почти благодеяние, за которое «облагодетельствованный» обязан  «благодетелю» платить и каяться.

Вот в этом и заключалась неподражаемая элегантность английской философии: не просто ограбить, а убедить, что грабёж есть форма заботы; не поработить, а назвать это защитой; ну а если при этом приходится передушить хозяев, то предварительно обмакнуть пальцы в чернила дипломатической благопристойности.

История вообще любит такие маскарады. Жадность редко выходит на сцену в своём подлинном виде. Она не любит грубых кованых сапог и канонаду. Она предпочитает бархатные перчатки, учтивую переписку, торговые привилегии и слова вроде «союз», «свобода торговли», «общая выгода», «покровительство». Но стоит лишь приподнять занавес — и за всей этой декорацией обнаруживается старая, как грех, физиономия: хочу чужого, но желаю, чтобы это респектабельно и духоподъёмно.

Английские описания России XVI — начала XVII ценны тем, рассказывают не столько о Московии, сколько о самой Англии. В их строках, как в кривом зеркале, отражается отражается автор: деловой, циничный, высокомерный, уверенный, что чужая страна существует прежде всего как приложение к его торговому балансу.

Английская беллетристика о Московии превращается в великолепный исторический автопортрет. Автор хотел нарисовать чужую дикость, а рассказал про свою. Хотел изобразить русское невежество — изобразил европейское чванство. Хотел пожаловаться на московскую тиранию — и набросал английский портрет бесцеремонного вульгарного колонизатора.

В этом смысле особенно забавны рассуждения о русской «лживости» и «грубости». Они звучат тем убедительнее, чем яснее видишь фон: подковёрные переговоры, тайные инструкции, двусмысленные обещания, торговые злоупотребления, дипломатические манёвры, разведывательные сведения, планы установления контроля над северными территориями. Это всё, конечно, не лживость. Это — высокая школа политической гибкости. Не грубость, а настойчивость. Не корысть, а рачительность. Не попытка залезть в чужой сундук, а забота о правильном распределении мировых ресурсов.

Историческая ирония приобретает здесь почти библейский масштаб. Те, кто обвинял Москву в деспотии, сами исподволь готовили грабёж и геноцид. Те, кто писал о «варварстве», очень хорошо понимали стоимость этого варварства в фунтах стерлингов. И чем презрительнее становился тон, тем явственнее звенела в нём ожидаемая прибыль.

Смута в этом отношении стала для английского воображения настоящим праздником возможностей. Государство ослаблено, власть шатка, казна истощена, города тревожны, северные земли удалены от центра — что ещё нужно благородному торговому уму, чтобы заговорить о «протекторате»? Там, где для русских начиналась трагедия, для английских дельцов открывалось окно возможностей. Над пожарищем чужой беды они видели не дым, а горизонт инвестиций в новые колонии.

И снова всё это оформлялось языком предельной пристойности. Никто ведь не говорил: «Давайте воспользуемся русской катастрофой». Нет, разумеется. Говорили о защите, порядке, безопасности торговли, дружбе и покровительстве. Так волк, если бы владел канцелярским стилем, тоже, вероятно, писал бы ягнёнку не о своём аппетите, а о совместной деятельности по оптимизации нагрузок на пастбища.

В этом и состоит особый аромат английских документов. Они пахнут не только архивной пылью. От них тянет холодом счётной палаты, сургучом тайных писем и тем специфическим запахом чисто английского убийства, который не выветривается веками. Бумага пожелтела, чернила поблекли, короли умерли, компании сменили вывески, а логика осталась узнаваемой: сначала торговля, потом исключительные права, потом охрана этих прав, потом военное присутствие, потом протекторат, внезапная кончина всех, кто ей препятствовал — и всё это, конечно, исключительно ради спокойствия и процветания туземцев.

Любопытно, как английские аферисты постоянно подчёркивали зависимость русских от государя. Им казалось поразительно неправильным, что в России всё зависит от царской воли: земли, службы, суды, имущество, карьеры, наказания. Но стоило речь зайти о собственном кармане, как они сами ломанулись получать такую же всевластную грамоту — только уже в свою пользу. Московский деспотизм их возмущал, пока он был московским. Когда же неограниченная власть могла обеспечить английскую монополию, она внезапно становилась удобным административным инструментом.

То есть их раздражала не сама строгость и полнота власти, а то, что рычаг находился не в их руках.

Иван Грозный довольно быстро понял английскую логику. Его письма к Елизавете — не просто вспышка царского гнева, не только грубость эпохи, не только знаменитая царская несдержанность. Это ещё и политический диагноз. Он увидел, что за королевской печатью шуршит купеческий интерес, что государыня говорит языком величия, а действует через людей, для которых монаршья дружба измеряется толщиной их кошелька. Он, возможно, ошибался в деталях, но в главном попал точно: там, где Россия искала союз, Англия искала покорную колонию, которую можно доить бесконечно долго, не неся никакой ответственности и никаких встречных обязательств. Сейчас всю красоту этой чисто английской политики черпает полной ложкой Евросоюз, доживающий под англосаксонской дланью последние деньки.

Английская дипломатия напоминает хорошо выдрессированного паука. Он не бросается сразу в атаку, не рычит, не ломает дверь. Он терпеливо плетёт сеть: торговая фактория, привилегия, исключительное право, жалоба на конкурентов, просьба о защите, военная поставка, политическое посредничество, проект протектората. Каждая нить тонка и почти невинна. Но вся сеть вместе уже рассчитана на полное опутывание и разделку добычи.

Россия  в английских текстах предстает одновременно кормом и загадкой. Её презирают и боятся. Называют грубой и пользуются её мягкостью. Её считают отсталой и не стесняются красть её технические изобретения. Её народ описывают как покорный и при этом почему-​то опасаются, что если он осознает свою силу, соперничать с ним будет невозможно.

Вот эта последняя мысль Ченслера  является ключевой. «Если бы русские знали свою силу…» — фраза, в которой слышно не только удивление, но и тревога. Не этнографическая заметка, а почти стратегический шёпот. Не любопытство путешественника, а предупреждение разведчика. В ней вся английская дилемма: Россия слишком богата, чтобы оставить её в покое; слишком велика, чтобы проглотить сразу; слишком сильна, чтобы позволить ей встать на ноги.

В этой картине есть почти театральное совершенство. На авансцене — английский путешественник с пером, осуждающий русскую грубость. За кулисами — купец, пересчитывающий барыш. В глубине сцены — дипломат, пишущий осторожные инструкции. Ещё дальше — юрист, прикидывающий форму протектората и английский флот, уже формирующий абордажные и десантные команды. А над всем этим висит декорация христианской добродетели, слегка закопчённая дымом от корабельных пушек и свечей в торговой конторе.

Такой театр не нуждается в сатирике: документы сами делают всю работу. Архив в данном случае — не склад мёртвой бумаги, а камера хранения английских намерений. Открыл папку — и оттуда, как из старого сундука, высыпаюися черновики инструкций, по которым в Россию 500 лет наведывались самые разные завоеватели. Тут целая россыпь невольных признаний. 

История английского аппетита ухмыляется, демонстрируя взгляд хищника с моралью насекомого, который пришедшего в чужой дом, как гость, подробно описавшего грязь в сенях, холод в комнатах, странные иконы на стенах, суровый нрав хозяина, но почему-​то всё время державшего одну руку на замке хозяйского сундука или в карманах кафтана, а второй подмешивал хозяину зелье для скорейшего отправления на погост. Джентльмены! Вы, оказывается, варвары, подлецы и убийцы!..

---

Мы, англосаксы

...

Прошлой зимой на банкете в клубе, который называется «В дальних концах земли», председательствующий, отставной военный в высоких чинах, провозгласил громким голосом и с большим воодушевлением: «Мы — англосаксы, а когда англосаксу что-​нибудь надобно, он идет и берет».

Заявление председателя вызвало бурные аплодисменты. На банкете присутствовало не менее семидесяти пяти штатских гостей и двадцать пять армейских и морских офицеров. Прошло, наверное, около двух минут, пока они истощили свой непомерный восторг по поводу этой изумительной декларации. Сам же вдохновенный пророк, изрыгнувший ее из своей печени, пищевода или кишечника, точно не знаю, — стоял эти две минуты, сияя счастливой улыбкой и излучая довольство каждой порой своего организма.

...

Если перевести приведенную мной декларацию (и чувства в ней выраженные) на простой английский язык, она будет звучать так: «Мы, англичане и американцы, — воры, разбойники и пираты, чем и гордимся». Изо всех находившихся там англичан и американцев не нашлось ни единого, у кого хватило бы гражданского мужества встать и сказать, что ему стыдно быть англосаксом, что ему стыдно за цивилизованное общество, раз оно терпит в своих рядах англосаксов, этот позор человечества.

...

Источник: Марк Твен 1906г. Источник