Боль после победы

Когда российские войска вошли в Киев, мы с оператором поехали вслед за ними. На освобождённой земле решено было снимать программу «Возвращение», которая выходила на одном из государственных телеканалов. Киев казался притихшим и уставшим. Будто измученным болезнью. Никого из друзей, из тех, кого я знал ещё в мирной жизни, здесь не осталось. Все уехали или бежали…

Киев казался притихшим и уставшим. Будто измученным болезнью. Никого из друзей, из тех, кого я знал ещё в мирной жизни, здесь не осталось. Все уехали или бежали.

Тем более неожиданно было увидеть, как в телефоне высветился звонок с неизвестного номера и услышать:

— Добро пожаловать на родину.

Голос был знакомым. Пожалуй, тревожно знакомым. Я хорошо знал эту твёрдую хриплость. Эту мужественную неспешность в произнесении слов. Да, это был Игорь. Знаменитый Игорь К.

— Надо бы нам встретиться, — сказал он негромко, но требовательно. — Думаю, для тебя это не опасно.

Мы стали договариваться о встрече так буднично, словно между нами не было ни войны, ни нашей давней молодой дружбы, ни его дальнейшего «национального прозрения» и перехода, как он тогда выражался, на проукраинскую сторону.

Разумеется, на той стороне его заметили. Не могли не заметить. Он был ярок, значителен и, что важно, из бывших русских активистов.

Дружба наша на этом закончилась. А по мере стремительного взлёта его патриотической карьеры, его выступлений на Майдане Независимости и возле Киево-Печерской лавры, где он в своей угрожающий манере говорил о невозможности дышать одним воздухом с московскими попами и о том, что Степан Бандера был оболган и что нужно открыть для себя его подлинный светлый образ, — после всего этого я стал избегать наших встреч и нигде не произносил его имени.

Сейчас, пока я послушно записывал адрес, меня не оставляла только одна мысль. Почему он не скрылся? Ведь его наверняка будут судить.

Вечером в назначенное время я подъехал к его большому дому в пригороде. Дом с высоким каменным забором был внушительным и явно дорогим, как и всё в этом посёлке. Правда, часть соседних построек носила следы бомбёжек. Кое-где стены обрушились. Но дом Игоря, как мне показалось, сумрачный и запущенный, стоял нетронутым.

— Спасибо, что пришёл, — сказал Игорь, не подавая руки и глядя на меня прямо, без чувств. Он был такой же, как раньше. Могучий, с фигурой борца, широкой грудью и мощной шеей. Только взгляд, в прошлом быстрый и прожигающий, теперь был неподвижным и как будто обречённым.

— Хотел спросить тебя кое о чём, — проговорил он медленно и с натугой, пока мы шли к дому среди клумб с диковинными растениями. — Ты ведь, наверное, удивился, когда я позвонил.

В памяти у меня мелькнуло его давнее выступление перед бойцами нацистского батальона «Ахтунг Украина», которое я видел в Сети. В военной униформе он выглядел очень колоритно. Свободно говорил на украинском, который быстро освоил, хотя некогда считал его не языком, а придуманным наречием. Игорь призывал бойцов батальона покончить с полномасштабным российским вторжением и без пощады убивать русских захватчиков. А если прикажут, то и членов их семей. Потому что «они бы нас не пожалели».

Ну, конечно, я удивился его звонку. О чём тут спрашивать. Да и теперь удивлялся. Но ждал, что скоро всё выяснится.

Странным было другое. Несмотря на всё, что я знал о нём как об одном из рупоров киевской власти, нечто соединяющее нас, то, что существовало поверх прошлого и его предательства, наша связь, возникшая в далёкой юности, была жива. Рядом со мной устало шёл родной мне человек. Просто заболевший. Заражённый каким-то недугом.

В доме Игоря было просторно и чисто. Но при этом пустынно и мрачно.

— Жена с дочкой уехали, — сказал Игорь, угадав мой вопрос.

— Так ты один?

— Не совсем.

Он постоял, раздумывая, потом достал из стенного шкафа большую бутылку коньяка.

— Прости, я не буду, — сказал я поспешно.

Вот чего мне точно не хотелось, так это нетрезвых излияний душ. Он посмотрел внимательно. Его огромная лысая голова согласно закивала.

— Я тоже не буду. — Потом он глянул быстро, как в молодости, и добавил. — Не нужно меня бояться.

И снова он угадал. Мне, и правда, было не по себе. Страх нашёптывал: зачем ты здесь, что он задумал?

В эту минуту за боковой дверью послышались скребущие звуки. А потом несильные глухие удары. После этого дверь резко открылась и в гостиную, где мы стояли, так и не успев сесть, въехала коляска для инвалидов.

В коляске сидел очень худой черноволосый парень лет двадцати. Почти мальчик. Его тощее, будто высохшее, тело было неестественно скрючено. Руки с растопыренными пальцами шевелились. Костлявые плечи приподняты и тоже вывернуты. Под чёрными густыми бровями вздрагивали закрытые глаза. А рот открывал зубы то ли в улыбке, то ли в мучительном оскале.

— Данечка! — сипло проговорил Игорь и с непривычной для него суетливостью подбежал к парню в коляске.

— Ну что ты, сынок, проснулся?

Он слегка прикоснулся к мальчишеской руке. Парень, не открывая глаз, застонал.

— Давай, я тебя отвезу.

Но сидевший в коляске застонал громче. Его тощие руки пришли в движение.

— Ладно, побудь с нами, — сказал Игорь и посмотрел на меня. — Он сейчас заснёт.

В просторной гостиной стало тихо. Только бледный до синевы под глазами паренёк, ворочался, постанывая. Через некоторое время он действительно затих.

Я не знал, что говорить и о чём спрашивать. Просто стоял и смотрел в сторону. Потом в ту сторону, куда я смотрел, Игорь сказал:

— Его избили в части. Командир роты и трое подчинённых. Пьяные были. Издевались, пытали. Хотели, чтоб было как в кино.

Он помолчал, глядя в пол. Потом посмотрел мне в глаза.

— Двадцать вторая бригада имени Шухевича.

Я молчал.

— Три месяца был в коме, — продолжал Игорь, словно выдавливая из себя слова. — Думали, не очнётся. Но он очнулся. Теперь вот не ходит, не видит и толком не говорит.

Я спросил:

— Они знали, кто его отец?

Игорь опустил голову. И вдруг криво улыбнулся.

— Нет, не знали. Он скрывал.

Мы снова встретились глазами. Глаза у него были чёрные, сгоревшие.

— И дочка скрывала, и жена.

Он улыбался, как будто кривясь от боли.

— Стыдятся, понимаешь?

В это время сын Игоря зашевелился и опять застонал. Игорь вышел в соседнюю комнату и прикатил дребезжащую капельницу. Сильными руками он уверенно вставил иглу в вену.

— Давай, отвезем его в больницу, — предложил я. — Думаю, смогу договориться.

— Не надо. — Игорь наклонился, проверяя течёт ли раствор. — Пусть будет со мной. Мне нужно его видеть.

Потом он быстро поднял голову.

— Скажи, а что вы будете делать вот с ними? — он кивнул на сына. — Их же три миллиона. И у них есть отцы, матери, родственники. Переступите через них ради мира и дружбы? Считаешь, можно переступить через кровь и помириться?

Тут я понял, зачем он меня позвал. Чтобы спросить вот об этом.

Мы долго молчали. Игорь смотрел в окно. Там небо темнело, а деревья беспокойно шумели, как перед сильным дождём.

Наконец я сказал:

— Переступить через кровь, через убитых с обеих сторон невозможно. И вообще, в этой войне добиться мира человеческими силами не получится. Здесь нужна сила нечеловеческая. И помощь не от людей.

Он опять улыбнулся. Только на этот раз горько. И снова закивал, как бы говоря: ах ты об этом…

Потом он сказал:

— Здесь есть батюшка. Отец Николай. Он приходил к Данечке. Не знаю, как они там объяснялись, но священник сказал, что Даня мой молится.

Игорь посмотрел на спящего сына, а потом спросил изменившимся голосом:

— Как думаешь, может, вымолит нас? Может, такие, как он, и вымолят?

Его слова прикоснулись к тому, о чём я всё чаще думал в последние несколько лет. И в чём теперь был убеждён.

— А я другого пути и не вижу.

И почему-то вспомнилось, как много лет назад студентами мы шли ночью по Крещатику с дня рождения. Как к нам привязалась мелкая уголовная шпана. Человек пять. И как Игорь прикрыл меня, когда один из нападавших замахнулся ржавой трубой.

— А ты сам молиться не пробовал? — спросил я уже не врага, не предателя, но так, будто передо мной стоял тот самый мой лихой и бесстрашный друг, которого я любил и мужеству которого завидовал.

Его глаза потеплели и стали печальными. Обычный угрожающий вид исчез.

— Мне нет прощения, — проговорил Игорь. — Пусть судят. Я тут каждый день, как на суде.

Мы стали прощаться. Я оставил ему мой второй рабочий телефон. Когда подходил к двери, его горячий взгляд обжёг мне спину.

Я обернулся и в последний раз услышал сиплый, прерывающийся голос:

— Почему вы так долго не приходили?

Через два дня его нашли мёртвым в посадке, на подъезде к городу. Игорь лежал в разорванной рубахе, исколотый ножом, с трезубцем, вырезанным на его широкой груди.

В огромном побелевшим кулаке он сжимал нательный крест на разорванной цепочке.

Убийц пока не нашли.

Ян Таксюр