В бывшем Третьем рейхе поднимает голову реваншизм, так как почти нет в живых участников той войны и свидетелей жестокого поражения. Одним из них был Фриц Шауэр, с которым корреспондент Царьграда встречался, когда тот туристом приезжал в Петербург.

Этот разговор состоялся, когда Фридрих Шауэр был ещё на ногах и занимал руководящую должность в крупной компании. У него двое детей и внуков, хорошая машина, яхта и возможность отдыхать в экзотических тёплых странах. Но его тянуло в Россию, в Ленинград – город, который немецкая армия так и не смогла взять. В Синявинских болотах, украинских степях, лагерях НКВД Донбасса и Пскова навсегда осталась молодость Фрица Шауэра.

В самом начале разговора он напомнил, что в России во время войны всех немцев называли фрицами и потом ещё долго это имя было ругательным. А поскольку он "дважды Фриц" (его отца тоже зовут Фриц, то есть по-нашему он Фриц Фрицевич), то в шутку предложил называть его Федей.

Шауэр сильно хромал на правую ногу. На вопрос "Это у вас с войны?" рассмеялся:
Нет, не с войны, но Донбасс не курорт, а лагерь НКВД – не детский сад.

Он хорошо говорил по-русски. Настолько, что в разговоре позволял себе полутона и иронию, в том числе рассказывая об очень тяжёлых ситуациях во время войны и плена.

На Восточный фронт Фриц Шауэр попал из Дрездена:

Я из хорошей семьи и, когда началась война, был абитуриентом института. Но неожиданно мне заявили, что я должен идти не в институт, а на офицерские курсы. Я ответил: "Не хочу". "Ах, не хочешь, значит, отправишься на фронт рядовым". И я отправился с пометкой, что неблагонадёжен.



Под Ленинградом их полк сначала дислоцировался в деревне Турышкино, потом недалеко от Синявина – удерживал 30-километровый участок фронта. Шауэр был артиллерийским корректировщиком. Свою первую медаль он получил за холодную русскую зиму 1942 года. По словам Шауэра, морозы доходили до минус 47 градусов и немцы страшно мёрзли. Если в лесу этот холод ещё как-то можно было переносить, то находиться на открытом пространстве при ветре было просто убийственно. Их позиции располагались между двух озёр. Вокруг простирались болота.

Второй наградой для молодого немца стал Железный крест, полученный при следующих обстоятельствах:

Русские постоянно пытались прорваться на нашем участке. А мы всё держались и держались. Однажды начался большой артобстрел, и длился он почти целые сутки. Потом русские перенесли огонь за наши спины – это всегда означало, что через полчаса они пойдут в атаку. И действительно, вскоре мы услышали крики "Ура!" – верный признак русского наступления. Но и в этот раз мы их отбили. Один раненый лежал на ничейной земле и всё время кричал: "Санитары, санитары!" Но русские не ползли за ним. Тогда поползли наши.

Раненого принесли к ним в бункер. Ему сделали перевязку, дали закурить и поесть. Раненый находился с ними несколько дней. Только однажды к нему пришёл переводчик из штаба, из отдела IС, занимавшегося вопросами шпионажа. Он пнул раненого ногой, допросил и ушёл. Вскоре красноармейцы снова пошли в атаку, и в этот раз немецкая оборона не выдержала.

В бункер пришёл офицер, сказал: "Уходим. Последний из вас должен застрелить русского. Он находится с нами уже четыре дня, знает наши секреты". Так велели инструкции, а для нас, немцев, приказ – это закон. И вот все наши ушли, а мы, два немца, ещё оставались в бункере. Стоим, смотрим на раненого. Раненый смотрит на нас. В его взгляде было написано: "Чего вы тянете, давайте стреляйте". А мы стояли и не могли его убить. Стояли до тех пор, пока не услышали крики наступающей русской пехоты.

Уходить из бункера было уже поздно. Они с раненым как бы поменялись ролями. Шауэр признаётся, что в тот момент невольно подумал: раз они помогали русскому, то, может быть, и он поможет им в крайнем случае, если они попадут в плен? Но до крайнего случая не дошло.

Что было делать? Я надел каску, наушники, зачем-то забрался под стол, связался по рации со штабом и сказал: "Русские уже здесь". После этого стал корректировать огонь на себя. Не знаю, сколько я так сидел под столом. Потом вдруг всё стихло, а спустя некоторое время я услышал крики "шайсе". Обычно немцы ругаются именно так. "Наши", – обрадовался я и вылез из-под стола уже немецким героем. Меня наградили Железным крестом, хотя по идее должны были судить за то, что не исполнил приказ и не расстрелял раненого.

Что потом стало с пленным, Шауэр не знает. За ним пришли фельдшер и санитары и увели его в лазарет. А их полк вскоре перебросили на Украину – между Полтавой и Харьковом.

На Украине Фрица ранило в лицо осколком разорвавшейся мины. У вас, русских, было очень много миномётов. Иногда во время обстрела казалось, что идёт минный дождь.

Две недели он пролежал в лазарете, а потом его отправили в Германию на переформирование. Там обучили на механика противотанковых орудий, применявшихся специальными штурмовыми бригадами. Шауэру пообещали, что на Восточный фронт его не пошлют. Немцам больше всего нравилось служить во Франции, к тому же Фриц знал французский язык. Наконец, ему предложили поехать в Италию.

В Италии, конечно, было лучше служить, чем в России, но всё-таки хуже, чем во Франции. И я отказался. Говорю: "Нет, не пойдёт, хочу на запад". Мне ответили: "Ну жди тогда следующего приказа". Сижу жду. И через несколько недель меня… снова отправляют в Россию. Через Данциг, через Балтийское море нас доставили в Ригу – прямо в русский мешок. Вместе с нами в мешке оказалось много частей СС, специальных войск, в том числе ракетные установки типа вашей "катюши". Мы отбивались сколько могли. Но потом в районе Либавы попали в плен вместе с генералом Дижоном фон Монтетоном.

Генерал был из французских эмигрантов. Его повесили в Риге. А Фрица Шауэра и остальных пленных пригнали в Псков. Там было два лагеря. Один – в районе аэродрома, на 1000 человек. Другой, куда попал Фриц, на 4000 человек, на реке Великой у обувной фабрики.

Фриц Шауэр рассказал, что тогда в Германии в конце войны все вдруг стали антифашистами.

Удивительное дело, когда Гитлер пришёл к власти, 99,9 процента немцев кричали "Хайль Гитлер". Теперь выяснилось, что 99,9 процента – антифашисты. В Кёнигсберге, например, бургомистр, члены суда и прокуратуры объявили себя антифашистами. Много этих лгунов оказалось и в нашем лагере, потому что антифашистам администрация давала поблажки.

В лагере Фриц Шауэр был бригадиром, их посылали качать воду из реки. Он рассказал, что не раз русские часовые, здоровые парни, приходили им на помощь и наравне с пленными работали на помпах, хотя их никто не заставлял это делать.

Он помнит, как русские люди спасали его, 18-летнего немца, от холода. Многие жители Пскова тогда голодали, болели водянкой. Но они давали ему, пленному, хлеб, картошку и огурцы. Благодаря русским людям он остался жив, заболев тифом.

Когда я пришёл с высокой температурой в медсанчасть лагеря, два немца-санитара стали выгонять меня. Но я рухнул на пол, не дойдя до двери. Мои соотечественники, вот те самые "антифашисты", не хотели даже поднять меня и положить на кровать из-за того, что я мог испачкать постель. Они сидели и ждали, когда я умру.

Но тут зашла русская медсестра, которая узнала Шауэра – он как-то изготовил врачам плоскогубцы для удаления зубов. Медсестра спросила: "Фриц, что ты делаешь здесь?" Он ответил: "Я здесь умираю". "Ах вы, сволочи, – закричала женщина на "антифашистов", – быстро дайте ему чаю или воды!" И пошла за врачом, пригрозив, что, если Фриц умрёт, отправит их на "каменные работы". Его положили на кровать.
Каждый день ко мне приходила врач, которая во время войны лечила ваших раненых под Сталинградом. Благодаря этим двум женщинам я и остался жив.

"В Германии в это никто не поверит": Экс-солдат вермахта рассказал, как советские бойцы обращались с пленными

Главным "антифашистом", по его словам, был немецкий комендант лагеря, бывший руководитель национал-социалистской партии Кёнигсберга Георг Айзерман. Его отпустили раньше других. Он уходил из лагеря в хороших сапогах с двумя чемоданами со словами: "Буду бороться за победу коммунизма в Германии". Пленным сказали, что все они должны брать пример с Айзермана.

А через много лет после войны Фриц Шауэр в Германии на заправке встретил одного из бывших пленных, который в Пскове работал шофёром у русского полковника. И он рассказал, что Георг Айзерман смог уйти от лагеря только на 100 метров. После этого у него отобрали чемоданы, сняли сапоги, а самого отправили в Донбасс. Там он через полгода и умер на шахте, потому что не смог вынести тяжёлой работы.

Мы тоже потом попали в Донбасс, но мы умели работать и мы продержались до самого отъезда в Германию в 1949 году. Я думаю, Айзерман ещё потому пострадал, что русские любят простых людей и не любят блатных и хитрых.

В 1949 году их, возвращавшихся пленных, разместили во Фридланде – в большом лагере на границе между ГДР и ФРГ. С одной стороны – штюцпункт НКВД, с другой – штюцпункт ЦРУ.

Мой отец, ветеран Первой мировой войны, приехал ко мне и сказал: "Фриц, сын мой, если хочешь побыстрее выбраться отсюда, стань дураком. Немножечко побыть дураком – это ведь несложно".

Перед тем как запустить немцев в свою часть лагеря, американцы задавали очень много вопросов о России. Они хотели знать всё: какие объекты и воинские части находятся в Пскове, сколько тонн угля мы добывали на шахте в Донбассе... Но я вспомнил слова отца и стал дураком. Я стал таким дураком, что уже через три дня оказался в американском секторе.

Американцы, по мнению Шауэра, нация, которая не умеет воевать, но умеет хорошо пользоваться плодами чужих побед. Воюет только против женщин, стариков и детей. Или в крайнем случае – против террористов. Если противник держит удар, американцам конец.

На замечание о том, что американцы побеждали немцев во Второй мировой войне, Шауэр ответил:

Потому что немцы не держали удар. Они называли американцев "первый класс" и сдавались им при первой возможности, понимая, что война кончилась. После войны вся Германия лежала в руинах. Американская авиация бомбила города с мирным населением, но избегала малейшего риска столкнуться с реальным противником. Например, в Касселе было разрушено всё, кроме завода "Хеншель". Он уцелел потому, что его охраняли две зенитки. Четыре зенитки стояли на машиностроительном заводе МАN в Нюрнберге, и этот завод также не пострадал в практически уничтоженном городе. Так американцы воевали в Германии. Но не лучше они воевали и во Вьетнаме. Французский иностранный легион, состоявший из 10 тысяч немцев, 20 лет держал под контролем эту страну. Потом пришли 500 тысяч американцев с авиацией, напалмом и газами. И проиграли войну.

В Дрездене вспоминают жертв садистских англо-американских бомбардировок 1945 года
А на вопрос, почему немцы проиграли русским, ветеран вермахта дал такой ответ:

Я думаю, кто хорошо работает, тот и воюет хорошо. Немцы любят работать, и поэтому они хорошо воевали. А русские победили потому, что были очень выносливы. Я помню здоровых сибиряков, которые, как звери, зарывались в снег. Раненые немцы из-за малейшей царапины попадали в лазарет, а русские часто просто перевязывали рану какой-нибудь тряпкой и продолжали воевать. Я не слышал, чтобы раненые русские кричали или стонали от боли.

Фриц Шауэр впервые приехал туристом в Ленинград в 1970-е годы. И был очарован городом. В белую ночь на улицах было много молодых людей. Они играли на баянах, гитарах, пели, гуляли, а милиционеры останавливали машины, давая возможность им танцевать. Один немец бросил окурок на мостовую, и какая-то пожилая русская женщина, не говоря ни слова, подняла этот окурок и опустила его в урну. Фрицу стало стыдно за немца и радостно – за город, жители которого так его любят.



Во время приезда в Россию в 1996 году Фриц Шауэр побывал в Пскове. Обрадовался, увидев ёмкости для нефтепродуктов, которые сваривали ещё они, пленные немцы. И кстати, сравнил их с другими, более поздними.

Некоторые наши ёмкости до сих пор живы, потому что мы листы металла варили встык. А сейчас их сваривают внахлёст, делают два шва – и оба плохие. 50 лет назад у нас не было ничего: не было рукавиц, не было еды, мы резали проволоку, покрывали её цементом, делали электроды для сварки, но наш шов был ровный, как нитка.

По его мнению, русские могли бы поучиться у немцев порядку, а немцы у русских – умению импровизировать.

Шауэр также был сторонником смешанных русско-немецких браков, потому что от них рождаются красивые дети. А в Германии, по его словам, к 90-м годам стало мало красивых людей, особенно женщин.

И ещё он говорил тогда, в 1996-м, что Россия и Германия становятся очень похожи:

У нас одно и то же телевидение, которое невозможно смотреть. Одна и та же реклама. И наши и ваши руководители одинаково врут. И даже Коль с Ельциным очень похожи. Если "друг Борис" с "другом Гельмутом" пойдут в сауну, туда никто больше уже не поместится.

На прощание я задал немцу вопрос:

– И всё-таки, Фриц Фрицевич, воюя против России, вы во что-то верили, как-то оправдывали для себя эту войну?

– Я не знал, за что мы воевали, и друзья мои тоже не знали, во имя чего их бросили в этот мороз. В Лейпциге, Мюнхене, Дрездене, Нюрнберге нам было лучше, чем в ленинградских болотах. Тогда я не знал, для чего началась эта война. Сейчас – знаю. Как и любая война, она нужна была кучке людей, а вовсе не двум нашим народам.

Кто дал деньги Гитлеру? Международные банки Дюссельдорфа, немецкий и американский госкапитал. Известно, что экономика развивается волнообразно, подъёмы и спады чередуются. Война делает спад не таким резким, она создаёт новые рабочие места, позволяет оттянуть и смягчить экономический кризис. Им нужна была эта война, и они дали на неё деньги.

Когда где-то начинается война, я сразу спрашиваю себя: а кому она выгодна? Мы – немцы – хорошо воевали против русских в ту войну, но мы были большими дураками. Рано или поздно надо умнеть. Когда моему сыну пришло время служить в армии и он спросил меня: "Папа, куда мне идти – в бундесвер или на альтернативную службу?", я посоветовал ему второе.
Источник