Андрей Фурсов. Скрытая группа советской элиты. Что позволило им провести демонтаж страны
Салон Плисецкой был иным, чем салон Брик; в отличие от последней (чекистское удостоверение сотрудника ГПУ № 15073) Плисецкая в органах не служила, но с поправкой на время её салон, курируемый “птенцами гнезда Бобкова” (Пятое управление КГБ), выполнял те же функции.
Сталина в обоих салонах, мягко говоря, не любили.
И это понятно, ведь салоны эти были смычкой сначала интернационалистов, а затем либералов от власти и привластной, т.е. статусной интеллигенции, с руки этой власти кормившейся.
Статусная, или элитная интеллигенция (не знаю почему, но сразу выскакивает ассоциация: элитные проститутки, эскортницы — и ведь статус-интеллигенты действительно осуществляли культурно-идеологический эскорт власти, с того и кормились с фигой в кармане) создавала свои мифы.
Например, о борьбе прогрессивной либеральной интеллигенции с консервативной властью.
Здесь — тройная фальшивка.
Во-первых, номенклатурная и гэбэшная власть представлена неким монолитом, причём консервативным, коим она не была:
послесталинская власть была представлена двумя блоками — условно-консервативным и условно-либеральным, покровительствовавшим “статусной интеллигенции” как своей обслуге.
Во-вторых, сама творческая “интеллигенция” не была едина: кроме так называемых либералов были так называемые консерваторы (“неосталинисты”, “охранители”, “почвенники” — наименования могут быть разные).
В-третьих, “статусная интеллигенция” сама по себе, т.е. без прикрытия и позволения властных патронов, без их отмашки редко что-либо предпринимала. Противостояние “государственников”/”консерваторов” и “либералов” в культуре было прокси-противостоянием “консерваторов” и “либералов” в номенклатуре — не более того.
В элитарно-интеллигентском (“оттепельном”, шестидесятническом) мифе из власти элиминированы, ретушированы “либералы”, либеральный сегмент сведён к одной персоне — Хрущёву (негативный слепок с доклада о “культе личности” — там сталинизм тоже был сведён к одной персоне), а из интеллигенции — “консерваторы”.
И получается неравная схватка передовой прогрессивной интеллигенции и заскорузлой реакционной власти.
В результате в “оттепельном” мифе о “злом Сталине”, “добром Хрущёве”, “плохой власти” и “хорошей интеллигенции” на сцене остались, с одной стороны, консервативно-охранительная власть, обложившая со всех сторон непоследовательного Хрущёва, и “либеральная интеллигенция” (его единственный союзник) — с другой.
Это примерно то же самое, если изображать конфликт из “Трёх мушкетёров” Дюма как столкновение, с одной стороны, Ришелье, Рошфора и Миледи, а с другой — слуг мушкетёров — Гримо, Мушкетона, Базена и Планше, элиминировав самих мушкетёров и Д’Артаньяна. Вот потеха была бы!
Но так — со слугами — никому в голову не придёт. А с “либеральной интеллигенцией” — пожалуйста.
Разумеется, обслуге хотелось быть при власти, поскольку высокий статус, помимо прочего, обеспечивал статусное потребление.
В социуме, где нет частной собственности, различия между рангами зримо проявлялись прежде всего в качестве (и количестве, объёме) потребления, включая западные по происхождению объекты потребления — от иномарок, одежды и магнитофонов до финской салями и сигарет “Кэмел” или “Филип Морис”.
Вообще нужно заметить, что сталинофобия довольно чётко коррелирует с потребленческими установками, с установками на потребление, как смысл жизни.
Символично, что один из “ковёрных антисталинистов” (по совместительству академик) заявил несколько лет назад в телеэфире: национальную идею можете оставить себе, а мне дайте возможность потреблять.
Может ли такой тип не ненавидеть Сталина и сталинизм?
Не может.
Сталинизм — это, помимо прочего, историческое творчество, установка на творчество, как цель и смысл жизни; СССР был творческим, высокодуховным проектом, что признают даже те, кто Советскому Союзу явно не симпатизирует.
Показательна в этом плане фраза бывшего министра образования А.А.Фурсенко о том, что порок (sic!) советской школы
заключался в том, что она стремилась воспитать человека-творца, тогда как задача сегодняшней школы — воспитать квалифицированного потребителя.
Это, выходит, и есть “национальная”, а точнее, групповая идея, поскольку у потребителя и потребительства нет национальности, главное — корыто, а кто его обеспечит, свои или чужие, дело десятое, главное, чтоб было куда хрюкальник воткнуть.
Символично также следующее.
Тот самый персонаж, который требовал для себя “праздника потребления”, высказывался и в том смысле, что если земли к востоку от Урала сможет освоить мировое правительство, то пусть оно и возьмёт их.
Так потребленческая установка антисталинизма совпадает с глобалистской антироссийской — это две стороны одной медали.
Так прочерчивается линия от антисталинизма к смердяковщине, т.е. к русофобии.
Социальный мир такого рода антисталинистов — это глобальный “скотный двор”, главная цель которого — обеспечивать
потребление под руководством и надзором “мирового правительства”.
Сталин трижды срывал строительство такого “двора” на русской земле, а в значительной степени и в мире — именно за это его
и ненавидят антисталинисты.
Всё прозаично, разговоры же о свободе, демократии, “советском тоталитаризме” бывших советских карьеристов и стукачей никого не могут обмануть.
По крайней мере, до 1987–1988 годов статусная интеллигенция выполняла ещё одну идейно-социальную функцию.
Вплоть до этого времени ненависть или просто неприязнь номенклатурщика к Сталину, к сталинской системе или даже к социализму вообще не могла выражаться слишком явно — в лучшем случае посредством анекдотов, подхихикивания и т.п.
Всё-таки сталинская эпоха — это и Победа, и юность системы.
И вот функцию этого выражения как раз и взяли на себя статусные интеллигенты-потребленцы “аэропортовского” типа.
Собственно, они были “ночным сознанием” либеральной (впоследствии — антисоветской) номенклатуры.
Ночным — в смысле: антисоветским, антисталинским, т.е. формирующимся классовым.
Эрнст Неизвестный рассказывает, что в его мастерской запросто появлялись, выпивали и закусывали сотрудники Международного отдела ЦК КПСС, в частности Вадим Загладин и Анатолий Черняев (добавлю: будущий помощник Горбачёва, тот самый, который в своих мемуарах признаётся: у него, Черняева, вообще никогда не было никаких принципов).
В воспоминаниях Неизвестный пишет, что в Международном отделе ЦК, в отличие от других, пахло французскими духами.
“Эти цековцы меня любили, потому что я был бесшабашный, хулиганистый и, так сказать, всех выручал — и с бабами, и с жёнами. Но я знаю, почему они меня любили. Я обслуживал их ночное сознание”.
“Ночное сознание” — это реальное, но демонстрируемое только в узком кругу отношение целого слоя советских партийных и околопартийных карьеристов к той Системе, которой они служили, в которой и благодаря которой делали карьеру.
Антисоветчики — часть шестидесятников, полудиссиденты, диссиденты — были вынесенным вовне и “материализованным” антисоветским и, следовательно, антисталинским сознанием целого слоя номенклатуры, прозападного по своей сути.
И чем ярче антисистемный персонаж, а Неизвестный внешне был именно таким, тем важнее была его роль для представителей этого слоя, тем престижнее отношения с ним.
В перспективе это привело к неверности власти самой себе и поиску другого партнёра, а точнее, начальника — в 1990-е годы им стал “вашингтонский обком”.
Ну, а с горбачёвских времён околовластные холуи слились в антисталинском экстазе сначала с горбачёвцами яковлевского разлива, а затем с привластными персонажами эпохи Ельцина-Чубайса.
У последних контраст их социума, построенного на руинах и ограблении СССР, с прежним социумом создатель СССР, естественно, ничего кроме ненависти вызвать не мог — они понимали, что им грозило бы в соответствии с советским законодательством, несмотря на то, что сталинские суды, как уже неоднократно отмечалось, оправдательный приговор выносили в 10% случаев (это не много, но постсоветские
выносят на много меньше).
Десять процентов — это средние цифры.
Если же брать отдельные периоды, например, “бериевскую оттепель” 1938-1939 года, то там проценты оправдания в разы выше.
Например, согласно справке, подписанной прокурором СССР А.Я.Вышинским, в 1938 году было пересмотрено 1175998 дел в отношении сельских активистов и простых колхозников, в 1939 — ещё 87542 дел; в первом случае приговоры были отменены для 52,2%, во втором — для 57,7%, т.е. больше половины.
И это только село, а ведь ещё был город.
“Герои” 1990-х также понимали, что в сталинском СССР они, скорее всего, были бы лузерами.
Андрей Фурсов
Ненависть — с разной степенью интенсивности — к Сталину значительной части постсоветских верхов имеет “три источника, три составные части”.
Во-первых, сталинский СССР — это созданная, как писали даже не расположенные к нему наши противники на Западе, великая держава.
Из аграрной страны с отсталым сельским хозяйством и слабенькой, зависимой от Запада промышленностью, из сырьевого придатка Запада, из страны с огромным социальным неравенством и низким уровнем грамотности сталинский СССР уже к 1937 году превратился в державу, обеспечившую военно-промышленную автономию по отношению к Западу, в промышленную страну современного типа с почти поголовной грамотностью и высокоразвитой наукой.
РФ — увы — остаётся сырьевым придатком, если и державой, то региональной, постепенно утрачивающей позиции не только в мире, но даже на постсоветском пространстве.
Спасает наличие ядерного оружия — наследства имени Сталина и Берия. О том, что население сталинского СССР росло, а не сокращалось, я уже не говорю.
Во-вторых, сталинский СССР — держава-победитель в самой страшной войне в истории и человечества, держава русского народа.
Для нас ставка в той войне была крайне высока — физическое и метафизическое существование русских и других коренных народов исторической России.
Гитлер был единственным за всю историю России врагом, который поставил задачу стереть нас из истории — ни Наполеон, ни Вильгельм II таких задач не ставили.
Поэтому победа в Великой Отечественной — главное событие и главная победа во всей нашей истории. Тем более одержанная не просто над Германией, а над гитлеровским Евросоюзом, Еврорейхом.
В-третьих, Сталин — это руководитель пусть жестокого, как все молодые общества (причём сверху вниз и снизу вверх), но социума с провозглашённой и реализуемой социальной справедливостью.
Были ли в сталинском СССР неравенство?
Да, но не в таких масштабах, как в брежневском, и, конечно же, не в таких масштабах, как бьющее все рекорды социально-экономическое неравенство в РФ.
Имела ли место эксплуатация?
Да. Она была связана с трудовым перенапряжением, чтобы за десять лет пробежать столетний путь Запада, иначе сомнут.
Были ли в сталинском СССР связанное с неравенством напряжение, социальные конфликты?
Конечно, были. Нередко они прорывались самым неожиданным образом.
Проблема “власть и народ”, традиционная для русской истории, сохранялась и в сталинском СССР, несмотря на то, что власть действительно во многом была народной, пусть и с определённой долей “эрозии” (социальная “эрозия” переросла в “хронический гастрит” при Хрущёве, а позже шарахнула “язвой” и “онкологией” — власти и системы).
Кроме номенклатурщиков определённого типа среди ненавистников Сталина можно выделить ещё одну группу.
Это так называемая статусная либеральная интеллигенция; разумеется, ничего либерального в строгом смысле слова в ней не было (на либералов эта публика была похожа так же, как комик Гручо Маркс на Карла Маркса): чаще всего этот слой отождествляют с шестидесятничеством — при некоторых поправках это верно.
Ничего либерального по содержанию в этом слое не было ещё и потому, что он был всего лишь изнанкой власти: его отличали идеологизированность, групповой эгоизм, социальное высокомерие и нетерпимость к иному мнению, т.е. к инакомыслию — это хорошо показал в своих романах и статьях В.Ф.Кормер.
Именно либеральная интеллигенция, представители этого слоя выковали свой миф о сути происходивших в стране процессов, поместив себя любимых в центр как “пуп земли советской”.
Но о мифе чуть позже, сначала — о психосоциальном типе данного слоя.
Стандартный антисталинист 1960–1980-х годов — это чаще всего представитель психосоциального типа, который кинокритик Н.М.Зоркая определила как “аэропортовцев”, хотя проживать они могли в любой части столицы и даже за её пределами.
“Аэропортовцами” эту группу Зоркая назвала по типичному представителю самых разных творческих союзов, которые жили в знаменитых кирпичных домах в районе метро “Аэропорт”.
И хотя жильё с дополнительными метрами (“творцы”!) представители этого слоя получили от государства, это государство они не любили, презирали и точку зрения почти на всё имели противоположную государственной, как правило — независимо от сути вопроса.
Этот тип сложился в сталинское время как ударная часть сталинской интеллигенции и окончательно оформился в хрущёвско-брежневское — одновременно с превращением социального “гастрита” части номенклатуры в “язву”, а её самой — в квазикласс, т.е. в социальную язву социалистического социума.
Формально “аэропортовцы” относились к советской интеллигенции, однако, во-первых, сами себя они советскими, как правило, не считали; во-вторых, уровень и качество их жизни, жизненные стандарты и возможности, как правило, были существенно, а порой просто несравнимо выше, чем у тех, кто по официальной советской табели о рангах проходил как “интеллигенция”.
Члены творческих союзов, подчёркивала Н.Зоркая, жили иной жизнью, качественно отличной от жизни рядового советского интеллигента — врача, инженера, учителя, обычного научного сотрудника, — имели ряд существенных привилегий.
У них были квартиры в домах, построенных по индивидуальным, а не типовым проектам, особые поликлиники, дома творчества, исключительная возможность ездить за границу вместе с членами семьи.
Несмотря на эти феноменальные, если исходить из советских реалий, условия жизни, “аэропортовцы” считали себя гонимыми, по любому поводу, а то и без такового отделяли себя от государства и имели претензию считать себя антагонистами всех и всяческих властей.
“Что даёт аэропортовцу такое убеждение?
Ну, конечно, прежде всего его искренняя ненависть к строю, к подобной власти”.
И хотя оранжерейные условия и ощущение элитарности этого слоя возможны были только при советской власти, при поддержке с её стороны, именно эту власть, частью которой они были, поскольку обслуживали её, слой ненавидел — особенно в сталинской форме, которая его и создала.
Более того, в брежневские 1970-е годы “аэропортовцы” при благоволении со стороны квазилиберального сегмента власти и определённых кругов Запада (“антрепризы”, как именовал эту публику ненавидимый ею гениальный русский композитор Г.Свиридов) сформировали свой негласный, неформальный, но довольно эффективный центр управления определённой частью культуры вообще и литературы в частности.
Разумеется, не обошлось без КГБ, который стремился использовать “антрепризу” в своих интересах, но с учётом того, что описал в книге “Как готовили предателей” Ф.Д.Бобков, так и не вполне ясно, кто кого использовал в большей степени: чекисты, например, “антрепризный” салон Лилии Брик (“местечковой Лауры” — Г.Свиридов) и пришедшей ей на смену салон Майи Плисецкой или неформальные лидеры этих салонов — чекистов.
АндрейФурсов
Сталина в обоих салонах, мягко говоря, не любили.
И это понятно, ведь салоны эти были смычкой сначала интернационалистов, а затем либералов от власти и привластной, т.е. статусной интеллигенции, с руки этой власти кормившейся.
Статусная, или элитная интеллигенция (не знаю почему, но сразу выскакивает ассоциация: элитные проститутки, эскортницы — и ведь статус-интеллигенты действительно осуществляли культурно-идеологический эскорт власти, с того и кормились с фигой в кармане) создавала свои мифы.
Например, о борьбе прогрессивной либеральной интеллигенции с консервативной властью.
Здесь — тройная фальшивка.
Во-первых, номенклатурная и гэбэшная власть представлена неким монолитом, причём консервативным, коим она не была:
послесталинская власть была представлена двумя блоками — условно-консервативным и условно-либеральным, покровительствовавшим “статусной интеллигенции” как своей обслуге.
Во-вторых, сама творческая “интеллигенция” не была едина: кроме так называемых либералов были так называемые консерваторы (“неосталинисты”, “охранители”, “почвенники” — наименования могут быть разные).
В-третьих, “статусная интеллигенция” сама по себе, т.е. без прикрытия и позволения властных патронов, без их отмашки редко что-либо предпринимала. Противостояние “государственников”/”консерваторов” и “либералов” в культуре было прокси-противостоянием “консерваторов” и “либералов” в номенклатуре — не более того.
В элитарно-интеллигентском (“оттепельном”, шестидесятническом) мифе из власти элиминированы, ретушированы “либералы”, либеральный сегмент сведён к одной персоне — Хрущёву (негативный слепок с доклада о “культе личности” — там сталинизм тоже был сведён к одной персоне), а из интеллигенции — “консерваторы”.
И получается неравная схватка передовой прогрессивной интеллигенции и заскорузлой реакционной власти.
В результате в “оттепельном” мифе о “злом Сталине”, “добром Хрущёве”, “плохой власти” и “хорошей интеллигенции” на сцене остались, с одной стороны, консервативно-охранительная власть, обложившая со всех сторон непоследовательного Хрущёва, и “либеральная интеллигенция” (его единственный союзник) — с другой.
Это примерно то же самое, если изображать конфликт из “Трёх мушкетёров” Дюма как столкновение, с одной стороны, Ришелье, Рошфора и Миледи, а с другой — слуг мушкетёров — Гримо, Мушкетона, Базена и Планше, элиминировав самих мушкетёров и Д’Артаньяна. Вот потеха была бы!
Но так — со слугами — никому в голову не придёт. А с “либеральной интеллигенцией” — пожалуйста.
Разумеется, обслуге хотелось быть при власти, поскольку высокий статус, помимо прочего, обеспечивал статусное потребление.
В социуме, где нет частной собственности, различия между рангами зримо проявлялись прежде всего в качестве (и количестве, объёме) потребления, включая западные по происхождению объекты потребления — от иномарок, одежды и магнитофонов до финской салями и сигарет “Кэмел” или “Филип Морис”.
Вообще нужно заметить, что сталинофобия довольно чётко коррелирует с потребленческими установками, с установками на потребление, как смысл жизни.
Символично, что один из “ковёрных антисталинистов” (по совместительству академик) заявил несколько лет назад в телеэфире: национальную идею можете оставить себе, а мне дайте возможность потреблять.
Может ли такой тип не ненавидеть Сталина и сталинизм?
Не может.
Сталинизм — это, помимо прочего, историческое творчество, установка на творчество, как цель и смысл жизни; СССР был творческим, высокодуховным проектом, что признают даже те, кто Советскому Союзу явно не симпатизирует.
Показательна в этом плане фраза бывшего министра образования А.А.Фурсенко о том, что порок (sic!) советской школы
заключался в том, что она стремилась воспитать человека-творца, тогда как задача сегодняшней школы — воспитать квалифицированного потребителя.
Это, выходит, и есть “национальная”, а точнее, групповая идея, поскольку у потребителя и потребительства нет национальности, главное — корыто, а кто его обеспечит, свои или чужие, дело десятое, главное, чтоб было куда хрюкальник воткнуть.
Символично также следующее.
Тот самый персонаж, который требовал для себя “праздника потребления”, высказывался и в том смысле, что если земли к востоку от Урала сможет освоить мировое правительство, то пусть оно и возьмёт их.
Так потребленческая установка антисталинизма совпадает с глобалистской антироссийской — это две стороны одной медали.
Так прочерчивается линия от антисталинизма к смердяковщине, т.е. к русофобии.
Социальный мир такого рода антисталинистов — это глобальный “скотный двор”, главная цель которого — обеспечивать
потребление под руководством и надзором “мирового правительства”.
Сталин трижды срывал строительство такого “двора” на русской земле, а в значительной степени и в мире — именно за это его
и ненавидят антисталинисты.
Всё прозаично, разговоры же о свободе, демократии, “советском тоталитаризме” бывших советских карьеристов и стукачей никого не могут обмануть.
По крайней мере, до 1987–1988 годов статусная интеллигенция выполняла ещё одну идейно-социальную функцию.
Вплоть до этого времени ненависть или просто неприязнь номенклатурщика к Сталину, к сталинской системе или даже к социализму вообще не могла выражаться слишком явно — в лучшем случае посредством анекдотов, подхихикивания и т.п.
Всё-таки сталинская эпоха — это и Победа, и юность системы.
И вот функцию этого выражения как раз и взяли на себя статусные интеллигенты-потребленцы “аэропортовского” типа.
Собственно, они были “ночным сознанием” либеральной (впоследствии — антисоветской) номенклатуры.
Ночным — в смысле: антисоветским, антисталинским, т.е. формирующимся классовым.
Эрнст Неизвестный рассказывает, что в его мастерской запросто появлялись, выпивали и закусывали сотрудники Международного отдела ЦК КПСС, в частности Вадим Загладин и Анатолий Черняев (добавлю: будущий помощник Горбачёва, тот самый, который в своих мемуарах признаётся: у него, Черняева, вообще никогда не было никаких принципов).
В воспоминаниях Неизвестный пишет, что в Международном отделе ЦК, в отличие от других, пахло французскими духами.
“Эти цековцы меня любили, потому что я был бесшабашный, хулиганистый и, так сказать, всех выручал — и с бабами, и с жёнами. Но я знаю, почему они меня любили. Я обслуживал их ночное сознание”.
“Ночное сознание” — это реальное, но демонстрируемое только в узком кругу отношение целого слоя советских партийных и околопартийных карьеристов к той Системе, которой они служили, в которой и благодаря которой делали карьеру.
Антисоветчики — часть шестидесятников, полудиссиденты, диссиденты — были вынесенным вовне и “материализованным” антисоветским и, следовательно, антисталинским сознанием целого слоя номенклатуры, прозападного по своей сути.
И чем ярче антисистемный персонаж, а Неизвестный внешне был именно таким, тем важнее была его роль для представителей этого слоя, тем престижнее отношения с ним.
В перспективе это привело к неверности власти самой себе и поиску другого партнёра, а точнее, начальника — в 1990-е годы им стал “вашингтонский обком”.
Ну, а с горбачёвских времён околовластные холуи слились в антисталинском экстазе сначала с горбачёвцами яковлевского разлива, а затем с привластными персонажами эпохи Ельцина-Чубайса.
У последних контраст их социума, построенного на руинах и ограблении СССР, с прежним социумом создатель СССР, естественно, ничего кроме ненависти вызвать не мог — они понимали, что им грозило бы в соответствии с советским законодательством, несмотря на то, что сталинские суды, как уже неоднократно отмечалось, оправдательный приговор выносили в 10% случаев (это не много, но постсоветские
выносят на много меньше).
Десять процентов — это средние цифры.
Если же брать отдельные периоды, например, “бериевскую оттепель” 1938-1939 года, то там проценты оправдания в разы выше.
Например, согласно справке, подписанной прокурором СССР А.Я.Вышинским, в 1938 году было пересмотрено 1175998 дел в отношении сельских активистов и простых колхозников, в 1939 — ещё 87542 дел; в первом случае приговоры были отменены для 52,2%, во втором — для 57,7%, т.е. больше половины.
И это только село, а ведь ещё был город.
“Герои” 1990-х также понимали, что в сталинском СССР они, скорее всего, были бы лузерами.
Андрей Фурсов
Почему ненависть к Сталину стала главным пропуском в мир привилегий советской интеллигенции
Ненависть — с разной степенью интенсивности — к Сталину значительной части постсоветских верхов имеет “три источника, три составные части”.
Во-первых, сталинский СССР — это созданная, как писали даже не расположенные к нему наши противники на Западе, великая держава.
Из аграрной страны с отсталым сельским хозяйством и слабенькой, зависимой от Запада промышленностью, из сырьевого придатка Запада, из страны с огромным социальным неравенством и низким уровнем грамотности сталинский СССР уже к 1937 году превратился в державу, обеспечившую военно-промышленную автономию по отношению к Западу, в промышленную страну современного типа с почти поголовной грамотностью и высокоразвитой наукой.
РФ — увы — остаётся сырьевым придатком, если и державой, то региональной, постепенно утрачивающей позиции не только в мире, но даже на постсоветском пространстве.
Спасает наличие ядерного оружия — наследства имени Сталина и Берия. О том, что население сталинского СССР росло, а не сокращалось, я уже не говорю.
Во-вторых, сталинский СССР — держава-победитель в самой страшной войне в истории и человечества, держава русского народа.
Для нас ставка в той войне была крайне высока — физическое и метафизическое существование русских и других коренных народов исторической России.
Гитлер был единственным за всю историю России врагом, который поставил задачу стереть нас из истории — ни Наполеон, ни Вильгельм II таких задач не ставили.
Поэтому победа в Великой Отечественной — главное событие и главная победа во всей нашей истории. Тем более одержанная не просто над Германией, а над гитлеровским Евросоюзом, Еврорейхом.
В-третьих, Сталин — это руководитель пусть жестокого, как все молодые общества (причём сверху вниз и снизу вверх), но социума с провозглашённой и реализуемой социальной справедливостью.
Были ли в сталинском СССР неравенство?
Да, но не в таких масштабах, как в брежневском, и, конечно же, не в таких масштабах, как бьющее все рекорды социально-экономическое неравенство в РФ.
Имела ли место эксплуатация?
Да. Она была связана с трудовым перенапряжением, чтобы за десять лет пробежать столетний путь Запада, иначе сомнут.
Были ли в сталинском СССР связанное с неравенством напряжение, социальные конфликты?
Конечно, были. Нередко они прорывались самым неожиданным образом.
Проблема “власть и народ”, традиционная для русской истории, сохранялась и в сталинском СССР, несмотря на то, что власть действительно во многом была народной, пусть и с определённой долей “эрозии” (социальная “эрозия” переросла в “хронический гастрит” при Хрущёве, а позже шарахнула “язвой” и “онкологией” — власти и системы).
Кроме номенклатурщиков определённого типа среди ненавистников Сталина можно выделить ещё одну группу.
Это так называемая статусная либеральная интеллигенция; разумеется, ничего либерального в строгом смысле слова в ней не было (на либералов эта публика была похожа так же, как комик Гручо Маркс на Карла Маркса): чаще всего этот слой отождествляют с шестидесятничеством — при некоторых поправках это верно.
Ничего либерального по содержанию в этом слое не было ещё и потому, что он был всего лишь изнанкой власти: его отличали идеологизированность, групповой эгоизм, социальное высокомерие и нетерпимость к иному мнению, т.е. к инакомыслию — это хорошо показал в своих романах и статьях В.Ф.Кормер.
Именно либеральная интеллигенция, представители этого слоя выковали свой миф о сути происходивших в стране процессов, поместив себя любимых в центр как “пуп земли советской”.
Но о мифе чуть позже, сначала — о психосоциальном типе данного слоя.
Стандартный антисталинист 1960–1980-х годов — это чаще всего представитель психосоциального типа, который кинокритик Н.М.Зоркая определила как “аэропортовцев”, хотя проживать они могли в любой части столицы и даже за её пределами.
“Аэропортовцами” эту группу Зоркая назвала по типичному представителю самых разных творческих союзов, которые жили в знаменитых кирпичных домах в районе метро “Аэропорт”.
И хотя жильё с дополнительными метрами (“творцы”!) представители этого слоя получили от государства, это государство они не любили, презирали и точку зрения почти на всё имели противоположную государственной, как правило — независимо от сути вопроса.
Этот тип сложился в сталинское время как ударная часть сталинской интеллигенции и окончательно оформился в хрущёвско-брежневское — одновременно с превращением социального “гастрита” части номенклатуры в “язву”, а её самой — в квазикласс, т.е. в социальную язву социалистического социума.
Формально “аэропортовцы” относились к советской интеллигенции, однако, во-первых, сами себя они советскими, как правило, не считали; во-вторых, уровень и качество их жизни, жизненные стандарты и возможности, как правило, были существенно, а порой просто несравнимо выше, чем у тех, кто по официальной советской табели о рангах проходил как “интеллигенция”.
Члены творческих союзов, подчёркивала Н.Зоркая, жили иной жизнью, качественно отличной от жизни рядового советского интеллигента — врача, инженера, учителя, обычного научного сотрудника, — имели ряд существенных привилегий.
У них были квартиры в домах, построенных по индивидуальным, а не типовым проектам, особые поликлиники, дома творчества, исключительная возможность ездить за границу вместе с членами семьи.
Несмотря на эти феноменальные, если исходить из советских реалий, условия жизни, “аэропортовцы” считали себя гонимыми, по любому поводу, а то и без такового отделяли себя от государства и имели претензию считать себя антагонистами всех и всяческих властей.
“Что даёт аэропортовцу такое убеждение?
Ну, конечно, прежде всего его искренняя ненависть к строю, к подобной власти”.
И хотя оранжерейные условия и ощущение элитарности этого слоя возможны были только при советской власти, при поддержке с её стороны, именно эту власть, частью которой они были, поскольку обслуживали её, слой ненавидел — особенно в сталинской форме, которая его и создала.
Более того, в брежневские 1970-е годы “аэропортовцы” при благоволении со стороны квазилиберального сегмента власти и определённых кругов Запада (“антрепризы”, как именовал эту публику ненавидимый ею гениальный русский композитор Г.Свиридов) сформировали свой негласный, неформальный, но довольно эффективный центр управления определённой частью культуры вообще и литературы в частности.
Разумеется, не обошлось без КГБ, который стремился использовать “антрепризу” в своих интересах, но с учётом того, что описал в книге “Как готовили предателей” Ф.Д.Бобков, так и не вполне ясно, кто кого использовал в большей степени: чекисты, например, “антрепризный” салон Лилии Брик (“местечковой Лауры” — Г.Свиридов) и пришедшей ей на смену салон Майи Плисецкой или неформальные лидеры этих салонов — чекистов.
АндрейФурсов
Новостной сайт E-News.su | E-News.pro. Используя материалы, размещайте обратную ссылку.
Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter
