За что мы так любим Петербург?

Казалось бы, я слишком уверенно говорю "мы" — но нет, огромная толпа, штурмующая Невский проспект каждое лето, доказывает эту нашу универсальную страсть.

В Питере хорошо почти всем, и среди причин есть очевидные, а есть кое-что скрытое, но не менее значимое.

Мы любим Петербург за сохранность.

Русские города сильно пострадали в огне революций и войн двадцатого века, под натиском большевистского утопизма, но Петербург спасся парадоксально: он был снесен и заново застроен раньше, еще в эпоху щедрого архитектурного эстетизма, и потому бесконечные километры доходных домов, каждый из которых хоть чем-нибудь, но отличается от прочих, воздействуют гипнотически — и хочется идти и идти.

Мы любим Петербург за его открыточные, с детства знакомые шедевры. Соборы, каким-то чудом оставшиеся почти такими, как были, большую и беспокойную воду, так не похожую на скучные московские реки, дворцы, куда за Рембрандтом и Шишкиным стоят веселые очереди, и, наконец, общие виды — с одного берега на другой, купол, шпиль, крыши, — которые все еще не испортили застройщики, хотя мечтали бы, но им не дают.

Мы любим Петербург за его грандиозные культурные мифы, его исторические миры, существующие и на улицах, и в нашем воображении одновременно. Это и пушкинский город — самый светлый из всех, и город Достоевского, напоминающий о себе в каждом темном и подозрительном дворе, и богемный город модерна, ведь до сих пор целы квартиры, где жили все главные русские поэты. И самый трагичный из всех — город блокады, о котором невозможно не вспоминать, когда поднимаешься по лестнице на пятый этаж без лифта (а там обычно именно так) и думаешь: а ведь кто-то тащил сюда в январе 42-го воду, дрова, пытался выжить — буквально за этой дверью.

И еще один город, еще один мир, ставший призраком, туристическим сном совсем недавно, — Питер музыкантов и художников почти полувековой давности, тот, где "Сайгон" и котельная Цоя, рок-клуб и митьковские тельняшки. Он словно бы только что был реальностью, но нет, это такой же притягательный мираж, как и "Бродячая собака", сюжет для памятников и гидов.

Мы любим Петербург за его мелочи, его милые частности, утверждающие его особость: булочные Вольчека и нескончаемые бары (конечно, объект неприязни для тех, кто живет наверху), таблички с расположением квартир на этажах, шустро снующие туда-сюда лодки, внезапно закрытые на "просушку" парки, обилие островов, говорящие светофоры. И даже не вполне адекватные граждане, выходящие, пошатываясь, из парадного, здесь какие-то другие, питерские.

Но есть, как я выше сказал, что-то скрытое от массового туризма, но именно то, что создает питерскую уникальность не хуже сфинксов Васильевского или коней Фонтанки.

Это дух местных жителей.

Дело в том, что в России все хорошо с патриотизмом большим, государственным, с патриотизмом телевизионным и школьным, но чего зачастую не хватает, так это привязанности человека к месту, локальной активности, гордости, любви.

Люди у нас за последние сто с лишним лет столько раз переезжали добровольно или бросали свою прежнюю жизнь насильно, что чувство принадлежности к земле и корням, чувство малой родины — неизбежно слабеет.

Но в каменном, как будто бы отгороженном от всей страны и своим образом, и водой Петербурге — эти чувства живут.

Питерцы так прочно, так уверенно чувствуют себя питерцами, что даже тот, кто всего лишь вчера к ним переехал, уже, глядишь, мимикрирует — и выходит, пошатываясь, из парадного, а не выбегает из подъезда.

Жизнь коллективная, гражданская — здесь очень сильна. И если местным что-то не нравится, они сделают так, чтобы избавиться от источника своего раздражения. Самокаты, озлобляющие взрослых людей, не ездят по Петербургу в промышленных количествах — так, мелькнет парочка. Потому что питерцы против. И снос домов, эта сладчайшая мечта девелопмента — у них скандальная редкость, а не правило.

Невозможно подделаться под Петербург.

Невозможно завести у себя — где-то еще — сфинксов и коней, шпиль Петропавловки и купол Исаакия.

Но этот вольный и бодрый гражданский дух, этот питерский патриотизм — ему нужно учиться.

А за остальным приезжать — и желательно так, чтобы Летний сад не был на просушке.

Дмитрий Ольшанский