ПРОЛОГ.
Двое сидели и курили, навалившись на стены дверного проема. Желтый свет падал на ноябрьский снег. Тот, который моложе, болтал без умолку, тот который седой слушал без усталости:
- Ты вот серьезно туда поехал просто так, да? Ты здесь себе работу найти не мог? У тебя же два высших образования.
- У тебя одно, ты нашел?
- Я нашел, - ответил тот, который младший. Ответил уверенно, ведь он был прав.
Действительно, чем не работа. Двое на двое суток. С девяти утра и до двадцати трех вечера. Основную часть времени пинаешь балду и треплешься с девчонками у кассы. Пару часов в день выгружаешь бутылки и расставляешь их по залу. Иногда приезжает кустовой менеджер, тогда ты изображаешь активную деятельность. Холодильник протираешь, или перетаскиваешь булькающие ящики, или заполняешь никому не нужные бумаги.
Седой ответил:
- Навсегда нашел-то?
Молодой чуток подзамялся и махнул рукой с планшетом:
- Ну... Чего навсегда-то? Год-другой и стану старшим менеджером. Потом кустовым, потом...
- Кем вы видите себя через двадцать лет в нашей компании? - передразнил седой девочку из отдела кадров. Девочка, конечно, была симпатична. Все при ней. И ножки, и ручки, и пухлые губки, глядя на которые, сразу видишь скабрезную сцену. Вот бы она этими красными губками моего меда сглотнула. Но девочка задавала дурацкие вопросы и седой дурацки отвечал ей:
- Кем я вижу себя в вашей компании через двадцать лет? Через двадцать лет я выйду на пенсию, даже если повысят пенсионный возраст. Так что я в гробу я себя вижу.
- Что, простите?
- Мемчик неудачный, вашбродь, - отвечал ей седой
Слово 'мемчик' она поняла, а 'вашбродь' уже нет. Седому пришлось объяснять. Все равно не поняла. Но на работу грузчиком-мерчендайзером его все равно взяли.
И вот седой стоит и курит, а рядом напарник.
Падает первый ноябрьский снег. Седой вытянул руку под желтый свет и засмотрелся как снежинки падают на заскорузлую ладонь. Молодой же продолжил трещать:
- Вот сколько тебе там платили?
- Пятнашку.
- Серьезно, что ли? И ты за пятнашку поехал воевать?
- Нет.
- Что нет, - выдохнул сиреневым дымом молодой. - Ты только что сказал, что вам по пятнашке платили.
- По пятнашке платили, но ездил я туда за другим.
Снег усилился, начал падать медленными хлопьями, хотя только что несся крупой. И ветер подул. Здесь, в Кирове, ветер особенный. Дует отовсюду и всегда в лицо. И всегда холодный. Однако ноябрьский снег это хорошо. Он моментально засыпает болотную вятскую грязь, морозит ее и закрывает до весны. Здесь есть три времени года: девять месяцев зима, два месяца грязь, неделя комаров. Еще три недели плавают между грязью и комарами. Но есть и светлые моменты. В начале июня, когда черные дни уходят под наступлением белых ночей. И вот сейчас, в ноябре, когда первый снег падает на бугры мерзлой земли в самом центре города. Скоро сюда, к черному входу магазина, приедет 'газелька' и седой с молодым будет ее разгружать. У седого кожаные тактические перчатки, у молодого обычные рабочие. С такими пупырышками желтыми по внутренней стороне ладони. С такими тоже можно воевать в первые дни. Нормальные такие, их не жалко. Но и дохнут они быстро. Кому как удобно, получается. А еще как у кого деньги есть. Кто-то кожаные перчатки сразу покупает, а кто-то десяток тряпичных - на месяц как раз и хватает.
- Ну так расскажи мне, зачем, кроме денег туда ездить?
- Не хочу, - ответил седой.
- Почему это? - изумился молодой и сунул планшет под рукав модной курточки.
- Потому это, - сплюнул седой и затянулся в кулак. На выдохе белого спросил: - Тебе-то это зачем? Тебя ж туда не призывают.
Почему-то мерзли коленки. Надо было кальсоны надеть. Здесь их называют термобельем.
- Да мне просто интересно, че ты вот такой...
- Какой?
- Ну такой... Грубый.
- Вырос таким. А был нежным, как ты, - седой посмотрел в небо, оттуда валилась снежная бесконечность. Даже голова закружилась.
Молодой вдруг засмеялся:
- Ты гляди какой мемчик крутой.
- Какой? - спросил седой, продолжая смотреть в небо.
- Да лан, проехали, - и молодой открыл планшет.
- Ну проехали, так проехали.
Двое курили. Один смотрел в небо, второй в ленту 'Контакта'. У одного все снежинки были разные, у другого были разные паблики. Снежинки были из воды, паблики тоже.
- Ты чего спрашивал-то? - выкинул в урну окурок седой.
- Кто?
- Ты?
- Я? - отвечал молодой, продолжая глядеть в планшет.
Седой покосился на него:
- А тут кто-то еще есть?
-А? Да... Я чета...
Молодой оглядывался вокруг. Не видя снега, он оглядывал побелевшую улицу. Если бы тут работал снайпер, молодого уже убили бы. Но снайпера здесь не было, его здесь не могло быть. Это Киров, это Вятка. Откуда здесь снайперы? Здесь войны не было с пятнадцатого века. А там войны не было всего семьдесят лет. Но в таком же, только украинском, городе однажды вместо снегопада по небу пронеслись ракеты 'Градов'. Пронеслись и упали сначала по восточным кварталам, затем по западным, потом по южным, досталось и западным. И смотришь, завороженный, на огненные ночные стрелы, разрубающие черное южное небо, а падаешь потом. Когда первый взрыв случается. И они, эти стрелы, такие медленные в небе, и такие быстрые на земле. Словно огибающий по дуге окурок, попадающий в край урны и разбрасывающий искры.
- А? - спросил седой.
- А? - ответил молодой.
Каждый из них залип по-своему.
- Все равно я не понимаю, - вздохнул молодой. - Ты ж нормально в Москве жил, работал там. Вдруг сорвался и поехал на войну. Зачем?
- Я не знаю, - соврал седой.
Все он знал. Просто не знал как сказать. А когда не знаешь, как сказать: зачем говорить?
Когда он первый раз вернулся с войны, то отказал в интервью всем местным, провинциальным журналистам. Левая половина лица болела и не могла двигаться. Правая дергалась нервным тиком.
Первый раз границу они переходили нелегально. Ночью, под донской луной. Всей границы - речка с камышами. На той стороне их группу ждали украинские пограничники. Взяв с каждого по сотне баксов - а их было пять человек, - они подписали необходимые документы и растворились в ночной тишине. Да какой тишине? Цикады орали так, что заглушали канонаду боя. На юге от перехода сверкали взрывы на горизонте. Там донецкие шахтеры кипятили очередной котел с укропом.
Через сутки седой увидел это блюдо. Сотни, а может, тысячи гордых украинских военных слоями лежали вдоль дороги, дымилась сожженная бронетехника, горелые 'калаши' лежали кучами. А еще звонили телефоны. Десятками, сотнями. Из карманов убитых солдат стаей маминых звонков. Вороны пугались этих звонков. Они взлетали, закрывая стаями солнце. Кошмарный запах саднил в горле. Седой залил его дешевым пивом в ближайшем селе, где такие же будущие трупы с жовто-блакитными повязками разбрелись по перекресткам. Документы у седого были в порядке, поэтому он спокойно доехал до станции, откуда уже поездом уехал до Одессы. В поезде ему снился безногий и безрукий труп украинского солдата, качающегося на проводах линии ЛЭП.
И нет, седого блевать не тянуло. Свое он отблевал утром третьего мая четырнадцатого года в той же Одессе.
- Едет, - с сожалением сказал и показал планшетом на мелькнувшие в снегу лучи света.
- Ага, - без эмоций ответил седой. - Сейчас разгрузим, первый раз что ли?
ГЛАВА ПЕРВАЯ. 'ПО НАД ЛЕСОМ ЛЕБЕДИ ЛЕТЯТ'
Вот и кончилась Москва.
Кончилась не сразу, конечно. Сначала медленно ползли по пробкам в четырехполосных шоссе. Великаны-многоэтажки заглядывали в окна двухэтажного автобуса, откуда-то снизу гневно гудели легковушки.
А после автобус вырвался на простор и попер своей мощью на юг.
Удивительно, но на этот были свободные места.
Обычно, когда едешь на таком рейсе, автобус забит битком. А тут - на тебе, пустота. Семь человек на двухэтажку - это надо же. Когда проехали Бутово, Иванцов понял, что попутчиков не будет. Можно разложиться на сидении. А зачем? Есть же задние места. И пока их не заняли, Иванцов схватил городской рюкзак - в рюкзаке две книги Плутарха, фляжка с водкой, мешок с лекарствами. Сумка с футболками и трусами в багаже. Ноутбук с планшетом в отдельной сумке. Вот и все. Остальное в багажном отделении. А! Еще бушлат, бушлатом хорошо накрываться.
Ну еще и тапочки. Тапочки! Тапочки - самое главное. И носки. А все эти мультитулы и на месте можно приобрести. Тем более, Иванцову мультитулы нафиг не нужны. Они нужны ремонтникам.
В прошлой жизни Иванцов был журналистом. В настоящей - заряжающим. В будущей - а кто может сказать, кем, ты будешь в будущей жизни? Ветер? Ветер завтра изменится.
Иванцов улегся на заднем диване автобуса, бросив рюкзак под голову. Ботинки на полу, тапочки там же. Через три часа остановка. В тапочках выйдем на мокрый снег, зайдем на заправку и тут же пометим какую-нибудь Тульскую область. А потом Липецкую. А потом Ростовскую. А потом... А потом будет потом. Теперь можно и поспать. Хотя тут трясет больше, чем впереди. Зато не орет младенец под ухом.
Вот зачем они тащат младенца на войну? Они думают, что там войны нет? Надо бы встать и завести разговор, почему они из Москвы едут в Луганск?
Может быть, они расскажут?
А ведь они расскажут.
Они любят рассказывать. Нет, они не любят. Они хотят рассказывать. И когда ты им говоришь, что ты писатель из Москвы, они вываливают, как их убивали красивые мужики с хорошими лицами. Их расстреливали, сжигали, бомбили. Они тебе это рассказывают. А ты не можешь ничего им ответить.
...У тебя нет денег на всех. Одному ты подкидываешь пару тысяч, другому пятерку. Потом деньги у тебя кончаются, ты едешь домой. У тебя контузия, левый глаз уже не видит, а ты не просишь помощи. Потому что тебе стыдно. У людей убили детей, а у тебя всего лишь глаз и контузия. Ты собираешься с силами и едешь обратно. Минералка слишком сладка, а безвкусное картофельное пюре жжет солью. И ты не ешь, а закидываешь топливо, которое не усваивается организмом.
Утром ты идешь на построение, внезапно приходит СМСка. 'Вам перечислено пятьдесят тысяч рублей'. Ты теряешься от неожиданности, потому что вся батарея вторую неделю курит прошлогодние листья, а денежного довольствия нет и нет. Кто-то мне перечислил большие деньги.
И ты мчишься с Волком, чтобы снять в финансовом центре эти деньги. Мчишься на убитом 'Уазике' на два последних стакана бензина. И вот есть деньги, покупаем сигарет пацанам, еще надо ехать за бензином в соседний город, но ехать уже не на чем. Бегу до автостанции с пустыми бутылками. По дороге покупаю молока, потому что не завтракал. В соседнем городе тоже нет бензина. Каким-то чудом покупаем на краю вселенной этот сраный бензин по тройной цене. Заливаемся по горло. Еще в пять раз больше надо нашим 'Камазам' и 'Уралам'. Еще куда-то едем. Комбатр шуршит, главное, что бы в батальоне не узнали. Почему комбатр - да потому что командир батареи. Чего его с комбатом путать?..
...Автобус прыгает на лежачем полицае. Иванцов схватился за вибрирующий планшет. 'Вайбер' проснулся.
Ноут нужен для работы. Планшет для переписок. Мобила для звонков. А еще она нужна для того, чтобы в Луганске снимать деньги с карточки.
'Зря ты уехал'.
Конечно, зря. Надо было остаться и собачиться, как прежде. А ты могла бы и проводить, женщина.
Иванцов ждал ее до последней минуты на 'Щелковской'. Но она не приехала и автобус отбыл в сиреневое одиночество.
'Лопата глюканула, я думала, что еще семь вечера, но уже было восемь. Я приехала, а ты уже уехал'.
Лопатой жена называла свой планшет. Но вот зачем вот она это пишет? Что Иванцов должен ей ответить? И зачем отвечать? А сна уже не было. И, как раз, автобус начал тормозить у первой остановки.
Дул пронзительный ветер, пахло сыростью. По фиолетовому небу неслись рваные облака. Иванцов поежился, зашел на заправку. Кофе - сто пятьдесят. К черту кофе, надо спать. Какао тоже - сто пятьдесят. Тут все по сто пятьдесят, включая малюсенькие пирожки с малиновым вареньем, зеленым луком, ливером и печенкой. Зато вай-фай устойчивый и не долбит автобусный телевизор по ушам.
'Я уже уехал, да' - ответил Иванцов.
Когда не знаешь, что отвечать, повторяй последнее слово и прибавляй 'да'.
'Нам надо поговорить'.
'Поговорить, да'.
Как будто разговоров до этого не хватило. Странные существа - эти женщины. Поговорить они понимают, как свой поток сознания, вываленный на мужчину. Когда же мужчина начинает говорить, это считается его слабостью. Ну а что? У мужчин же не чувств и переживаний. Любая эмоция, любое чувство, пережитое мужчиной и высказанное им в разговоре с женщиной - апофетически считается минутой слабости. А, следовательно, женщина впадает в панику. Иванцов пытался с каждой женщиной перебороть эту черту, но каждый раз падал в лужу. Поэтому: 'Поговорить, да'.
А еще он зашел за какую-то будку и пометил какую-то область. Затем пошлепал по лужам к автобусу, опять улегся на заднем диване, сунув Плутарха под голову, накрылся бушлатом с головой, выключил планшет и подумал, что надо бы как-то уснуть. И тут же уснул, на этот раз без сновидений.
Автобус тронулся, телевизор начал рассказывать очередной российский сериал. Или украинский, хрен их разберешь. Все одинаковые.
За окном мелькали фонари платных трасс, по которым автобус шел бесплатно. Мелькали и здоровенные указатели на Липецк, Воронеж, Ростов, Луганск. С каждой минутой было все дальше от Москвы, все ближе к войне.
Войне, которой нет, немножко ее было раньше, и хрен его знает, будет ли она дальше.
И планшет под рюкзак. Вдруг она еще раз напишет? Стоп, планшет же выключен? Или включен? Спать, спать.
И вот еще одна остановка. Странно, но не 'Лукойл', а зеленая 'Татнефть'. А это хорошо - на 'Татнефти' стоят бесплатные кофемашины. Значит, горячий шоколад с молоком, и опять пометить, и опять спать. И опять она ничего не написала. И опять мелькают заправки, туалеты, указатели. Махина подпрыгивает на лежачих полицейских.
Иванцов спит на спине, стараясь не поворачиваться на левый бок. Там ребра еще не срослись. И левый глаз слезится сквозь сон. А еще он ужасно потеет, несмотря на сквозняк. Губы и рот его ссыхаются через каждые четверть часа. Чертовски чешутся ссадины на пояснице. Правой рукой он сжимает отключенный планшет и ждет вибрации. Во сне уже думает, что же ей ответить.
Война все ближе и ближе.
Впрочем... До войны еще очень далеко. Это из России кажется, что вот дорогу пересек - и там угар кутежа сразу.
На самом деле, никто за ленточкой воевать не хочет. И перед ленточкой тоже. Ни в российском Донецке, ни в луганском Изварино дураков нет.
Все хотят жить, любить, работать, растить детей, виноград и котов. А те, кто любит убивать - должны сидеть в тюрьме. И сидят, как правило.
Когда Иванцов приехал первый раз в Одессу и отмечался в российском консульстве как журналист, то спросил у консула... Ну как спросил? Скорее сказал фразу, глядя в зарешеченное окно первого этажа:
- Да здесь же жить и жить можно. Вот море, вот земля. Воткни палку в эту землю и через месяц она виноградом расцветет. Зачем они тут воюют все время?
Консул ухмыльнулся, ничего не ответил и расписался в аккредитации.
Через два года Иванцов понял, почему здесь все время воюют. Жить тут слишком хорошо. И каждый норовит отобрать ту самую лозу с виноградом. А сам ее сажать не собирается. Гораздо легче отобрать, а не ухаживать. А потом, самое главное, тявкнуть на весь мир, что ты не агрессор, а жертва. Ты просто приехал в гости, а местные жители на тебя напали, а потом сами себя сожгли.
Мир сейчас такой - прав тот, кто первый рассказал о себе, а не тот, кого убили. А то, мертвые умеют говорить своими телами, то убийц пока не волнует. Главное сообщить всему миру - 'Ой, это не я'.
Тогда, летом тринадцатого, Иванцов еще не знал, что ему через год придется стрелять в лицо такому лукавоглазому семнадцатилетнему убийце. Где-то там, в дымке, останутся жена, теща, кактус, кот по имени Макс.
Убийце и впрямь семнадцать. Он с Харькова. Он стоит под июльским солнцем, по его обнаженному торсу стекают капли пота. Он не додумался убрать фотачки со стен 'Контакта' и 'Фейсбука'. Вот лежит умирающая девочка из Одессы возле Дома Профсоюзов. Нога ее сломана в двух местах, торчит белая кость, брызжет кровь. А он просто поставил ногу на ее голову. И фотографируется. 'Селфи с трупом, двадцать гривен, кто желает?'. Желающих много.
Было много.
Один из них стоит перед отделением ополченцев спустя год.
Дышит он тяжело, мутная капля пота дрожит над левым глазом. Зачем брать его в плен? Сержант, по крайней мере, у него такие погоны - дает отмашку. Парень вдруг падает на колени и начинает орать благим матом. У Иванцова автомата не было, был 'ТТ', подогнанный комбригом. Он целился в каплю на брови, но попал или нет - не знал. Глаза закрыл. Но отделение-то не промахнулось.
- Ты тольк не пиши об этом, - попросил отделенный. Именно так он и говорил, сглатывая окончания: 'Тольк'.
- Не буду, конечно, - соврал Иванцов. А, может быть, и не соврал.
О чем-то гудел двигатель автобуса под спиной. Мелькали фонари станций платной дороги. Иванцову снился сон.
Будто-бы он сидит в комнате и у него тот самый 'ТТ', найденный комбригом на луганских складах. А еще граната. Гранату он хочет кинуть в разбитое окно, за которым шепчутся по-русски украинские солдаты. Но взрыватель почему-то пшикает синим дымком и ломается. А укропы вдруг слышат этот пшик и бегут в дом. Тогда Иванцов берет пистолет и прикладывает к виску. И ствол такой холодный-холодный. Пуля медленно пробивает кожу на виске, словно комар кусает. И совершенно не больно. Только мир темнеет, темнеет, становится черным. Черным до того, что не видно мизинца, которым Иванцов зачем-то касается носа. Вот она - смерть. Сердце ударяет раз, другой, еще полтора раза. Вот еще раз и все.
- Готовим документы, граница, - трубит голос ангела за рулем.
Приехали.
Когда-то здесь ездили по межрайонным дорогам. Две полосы, асфальт. Кто бы Иванцову в восемьдесят пятом сказал, что здесь будет граница.
В том самом, восемьдесят пятом, он вместе с отцом лете над этой будущей границей. А потом появились таможни на каждом шагу: вот сейчас между ЛНР и ДНР таможни. Может быть, это заговор таможенников? Им удобно, на остальных плевать.
Еще до войны Иванцов вез кота в Одессу, через Харьков. Так получилось, что прямых билетов не было из Москвы. С утра они бродили по столице. Кота кормить нельзя - нагадит в жаркой дороге. Из солидарности с котом Иванцов сам не ел ничего. Ну пили воду и пиво, конечно. Кому что. Солнечное лето было, предвоенное. Иванцов сводил кота на Красную площадь и показал ему Мавзолей. Кот отвернулся в переноске и мявкал. Мявкал на метро, на полицейских, на запах хот-догов.
На харьковской таможне докопались до паспорта Иванцова, затем до паспорта котэ. За две тысячи неучтенных рублей они вышли. Пограничники и таможенники побежали менять рубли на гривны, а Иванцов с котом побежали в местное отделение 'Сбербанка'. Снимать бабло, пришедшее от тогда еще жены. Деньги сняли. Кот обоссал харьковское отделение 'Сбера', не вытерпел. Их выгнали из здания, а потом, шепотом, сотрудница отделения сказала мужикам: 'Спасибо!'. Их закрыли на дезинфекцию, а девочек распустили по домам. Лишний выходной барышням.
Иванцов с котом ушли в кафе, долго мылись. Кот орал благим матом в раковине, под холодной водой. Иванцов тихо матерился. Потом они ели сосиски. В тарелку капала кровь с расцарапанных рук. Коту это нравилось.
Затем они ехали в купейном вагоне разбитого Украиной поезда 'Харьков-Одесса'. Кот устал ехать из Кирова и стал орать. Поэтому, чтобы не мешать никому, ночью Иванцов унес переноску с котом в тамбур, там они и спали.
Почти так же он ехал в поезде 'Симферополь-Киров' в девяносто третьем. Так, да не так. С котом в двенадцатом было легче.
В девяносто третьем он вел пешую группу по горному Крыму. Бахчисарай - Баштановка - Мангуп - 'Орлиный залет' - Большой Каньон - Ай-Петри - Алупка.
Днем в Бахчисарае он, как командир группы, поменял у местного участкового деревянные рубли на бумажные карбованцы. В одном кабинете с участковым сидел и представитель контрольно-спасательной станции. У него встали на учет. Студент Иванцов заплатил ему русскими рублями. Несмотря на то, что российская валюта катилась под откос, украинская со свистом валилась в пропасть с бешеной скоростью. Хотя, казалось бы, куда быстрее русского рубля?
Вышел Иванцов от них с огромным пакетом, набитым украинской бумагой.
Это казалось любопытным до вечера. А вечером на мотоциклах приехали крымские татары. У каждого из них были пистолеты на руках. Удивительно, но Иванцов тогда сообразил, что надо сдаться. Пока он рассказывал жалобно, что вот, мол, группа студентов, что откуда у них деньги, туристы быстро собрались, сняв палатки. Им дали десять минут на то, что бы они свалили с поляны. И через эти самые десять минут десять они уже поднимались по скальной лестнице бывшего Успенского монастыря. Заночевали на плоской вершине, снова разведя костер. А когда по ним стреляли из Чуфут-Кале, никто и ничего понял. Потому что совсем еще молодые были. Первый раз были под обстрелом. И как поняли, черт его знает.
Наверное потому, что спустя две недели точно такие же звуки разорвали теплую крымскую ночь в Алупке, недалеко от того места, где они стояли с палатками. Под утро приехала милиция не пойми какого государства - то ли советского, то ли украинского, то ли крымского. Оказалось, что расстреляли владельца кафе, в которое студенты ходили иногда дешево завтракать.
Вот в эти дни, когда волоком тащили на себе Ленку, сжегшую бедро до третьей степени, студенты ощутили всем нутром, что СССР больше нет.
Да, они стояли в Алупке, под знаменитой канатной дорогой на Ай-Петри. Вернее, в Мисхоре, конечно. Но там от Мисхора до Алупки виноградной косточкой плюнуть. От дороги каких-то сто метров, возле арыка, за кустами дикой медовой алычи. Собирались уже. Ленка сливала бензин из горелки. Вместо того, чтобы слить ее в банку, она решила в костер. Ну и пламя по струе поднялось моментально. Она машинально отбросила горелку, успела не обжечь руки. А бензин попал на голое бедро. Стояла же в купальнике: жарко под крымским солнцем.
'Скорая' и врачи - молодцы. Отреагировали моментально, увезли в больницу, не взяли ни копейки. Но надо было ехать, потому что билеты.
Вечерний поезд 'Симферополь-Киров' стоял на перроне, его атаковала толпа людей. В поезд пускали не по билетам, а по какой-то непонятной схеме. Пока с трудом загрузили Ленку и девчонок в одно плацкартное купе, место Иванцова уже заняли какие-то непонятные тетки с курицами в клетках.
- Сыночку, мы ж только до Мелитополя...
Пришлось ехать на третьей багажной полке, потому что в Мелитополе теток с курицами сменили тетки с ведрами. В ведрах сочно пахли груши и вишни. Они тоже куда-то недалеко 'йихалы'. На каждой остановке открывались окна - туда-сюда мелькали банки, тазики опять ведра. И сальные денежные знаки всех мастей. Доллары тетки прятали меж необъятных арбузных грудей. Остальное пихали в кошельки, кошельки в сумочки, сумочки по юбки. А потом сидели, тупо таращась в ночную темноту до следующего полустанка. Проводники впускали всех - люди спали в тамбурах и проходах. Другие люди по ним ходили, стараясь не наступать. А когда наступали, случалась свара. Еще сновали какие-то подозрительные личности туда-сюда: выглядывали, что и где плохо лежит. Где-то после Курска все они начали исчезать. Где-то под Владимиром Иванцов наконец спустился на вторую полку.
А еще через неделю Иванцов уже ехал с другой группой в Хибины. На этот раз вагон был пустой, с разбитыми окнами. Белья и одеял не было. Пришлось вытащить спальники. Но даже спальники не помогали от пронзительного свиста сквозняка. Укрывались еще и матрасами. А проводник двое суток пил в каком-то другом вагоне. На полустанках к разбитым окнам жалобно тянулись бабульки с корзинками морошки и голубики.
Кому все это было нужно?
- Ваш паспорт, пожалуйста.
Иванцов отдал паспорт российскому пограничнику.
Тот вышел из автобуса. Да, народа мало, быстро проверку пройдем.
И впрямь, через пятнадцать минут пограничник зашел обратно.
Но, вместо того, чтобы раздать паспорта вдруг попросил выйти из автобуса.
А солнце здесь, несмотря на ранее утро, уже палило во всю. Какой-никакой, а уже юг. Это если ты родился на Вятке, конечно. Для Вятки все юг, кроме Архангельска. Иванцов сощурился навстречу солнцу.
Пограничник попросил предъявить к осмотру багаж. Водитель открыл багажный отсек. Народ засуетился, вытаскивая сумки. Мимо, в сторону ЛНР, не торопясь, проезжали легковые машины. Они шуршали шинами и светили разнообразными номерами. В основном, это были луганские автомобили, но среди них мелькали и ростовские иномарки, и киевские легковушки. Проехали даже харьковчане и одна львовская. Добродушно посторонясь на обочины, ворчали дизелями грузовые фуры.
Иванцов и пассажиры поставили сумки и чемоданы на сухой асфальт. Один из пассажиров достал было сигареты, но на него тут же прикрикнул водитель:
- Ты что? Здесь курить нельзя! Это же погранзона!
Потенциальный нарушитель сконфуженно спрятал сигарету в пачку.
Иванцов стоял с краю, на правом фланге. Девушка в пограничной форме и со спаниелем начала с левого фланга. Спаниель деловито обнюхивал багажи, виляя хвостом. Служба явно приносила ему удовольствие. Перед Иванцовым пограничная парочка развернулась и ушла, скрывшись в здании. Странно, почему бы? Тут же раздали паспорта, пассажиры расселись по своим местам. Автобус проехал несколько десятков метров и снова встал. По громкой связи водитель объявил, что теперь можно выйти и курить сколько влезет.
- Нейтральная зона. Делайте что хотите. Хотя... До туалета все же стоит потерпеть.
Нейтральная зона была огорожена забором из сетки зеленого цвета.
У южного забора стоял крест. На кресте висела табличка.
'Здесь погиб Голенков Денис Геннадьевич 'Медведь'. 17.07.1982 - 20.06.2014'.
Интересно, вот если махнуть бы на машине времени в семнадцатое июля восемьдесят второго? Дядя Леня еще жив, Советский Союз крепок как кремень. По крайней мере, маме и папе новорожденного Дениски так кажется, наверняка. Что там было, семнадцатого июля восемьдесят второго? Наверняка так же светило солнце, ветер донбасских степей свистел между терриконами. Евреи воевали с палестинцами, а арабы с персами. Итальянцы стали чемпионами мира. Через месяц появятся первые компакт-диски. В этот день 'Динамо' (Минск) выиграет у бакинского 'Нефтчи' 3:1 и станет осенью чемпионом СССР.
В программе 'Время' сообщили, что выполнен полугодовой план по дыням и годовой по углю.
А Денис Геннадьевич будет орать, сучить ногами, требовать мамкину сиську. Отец же накроет стол в тенистом дворе и будет звать гостей на праздник. И вот если подойти к нему, к отцу, в тот июльский день и сказать ему:
- Ген, знаешь, твоего сына убьют через тридцать два года. И знаешь, кто? Нет, не бандиты. Нацисты. Ну, фашисты, такие же, как твоего отца ранили.
И Геннадий, незнакомый по отчеству, посеревший и бледный вдруг двинется на тебя с кулаками. Через тридцать лет слово 'империализм' останется только в учебниках. И будут они ходить в детский сад, читать вслух 'Денискины рассказы', покупать на базаре молоко. Дениска будет бегать на реку и жевать свежий черный хлеб с крупной солью. Еще он будет не любить пенку в кипяченом молоке все еще пионерского лагеря. Никому неизвестный городок Изварино вдруг окажется пограничной зоной. А потом здесь в десяти метрах от России погибнет Голенков Денис Геннадьевич.
Автобус гуднул, мы загрузились и поехали к луганской таможне.
Здесь вообще не проверяли. Парни в таких же пикселях и с георгиевскими ленточками просто пробили паспорта по базам разыскиваемых. К Иванцову был лишь один вопрос:
- Цель прибытия?
- К бабушке, в гости, - привычно ответил тот.
Луганский пограничник добродушно хмыкнул:
- У нас прям не республика, а санаторий для бабушек. Все сегодня к ним в гости едут. Доложитесь бабушке сразу по приезду.
Он улыбнулся и отдал паспорт. Иванцов улыбнулся в ответ:
- Непременно доложусь.
А сел в автобус и улыбаться перестал. Достал из внутреннего кармана куртки маленький блокнот и записал:
'Воистину, во всех майданах более всего заинтересованы таможенники. Чем больше границ - тем богаче им живется'.
При этом он не заметил, что сел не на свое 'лежачее' место, а рядом с женщиной, на одно из первых мест.
- А вы, наверное, из Москвы, журналист? - тут же спросила она.
- Извините, - пробормотал Иванцов. Он сам не знал, кто он сейчас. А представляться журналистом сейчас себе дороже. Вместо последних часов отдыха он получит три-четыре часа жалоб и заглядываний в глаза: 'Помогите, вы же из России'. - Я так... В гости. К бабушке.
- Да, да. Но вы же из Москвы? Скажите, когда все это кончится?
Иванцов еще не знал, что этот вопрос будет самым популярным в этой командировке. Впрочем, этот вопрос ему задавали и в Твери, и в Питере, и в Кирове. Да везде, включая поезда. Однажды он сорвался и сунул в руки спрашивающему телефон. Сказал, что там есть личные телефоны Путина, Порошенко и прочих. Седоусый тот мужик отшатнулся, замахал руками: 'Да что вы, что вы, я же понимаю, я все понимаю, но когда все это кончится?'. На этот раз Иванцов сдержался.
- Помните, был такой протопоп Аввакум?
- Кто? - не поняла женщина, завернутая в какой-то большой сиреневый платок.
- Старообрядец он был. Шли они пешком куда-то в ссылку, что ли. Жена его и спрашивает, долго ли им еще терпеть, пешком да по осенней дороге. 'До самыя смерти, Марковна, до самыя смерти'.
- Эх... А пожить-то когда, для детей, для внуков.
- Так ведь жили уже, спокойно, весело. Свадьбы играли. Именины отмечали. В Мариуполь, к морю ездили.
- Да... Ездили... Только жить начали, ваша правда... - она сунула края платка в рот и уставилась в окно.
Автобус снизил скорость. Дорога пошла уже луганская. Эту дорогу не ремонтировали хрен знает сколько лет, возможно еще с советских времен. А потом тут пронеслась война.
Первый раз Иванцов тут проезжал в ноябре. Ребята с Ростова подкинули до российской границы. Таможни он тогда прошел пешком. А потом долго стоял и голосовал. Ни одна из машин не останавливалась. Через четыре часа, после поллитровой фляжки коньяка, наконец-то, остановилось такси. За тысячу его докинули до Красного Луча, там он успел на последний автобус до Луганска.
Таксист сразу оценил состояние пассажира и сказал, что останавливаться на 'проверить шины' не будет, а если и будет, то Иванцову не следует выходить на обочину, а сливать радиатор прямо на дорогу. 'П-почему?' - поинтересовался замерзший до почек Иванцов. 'Подорвешься' - мрачно ответил таксист. 'Ааа...' - согласно кивнул Иванцов. 'Дороги у вас, конечно, как после войны' - неловко пошутил гость Луганска. 'Так после войны и есть. Вот здесь 'Градами' работали, а вот это минометы'. Воронки на дороге казались маленькими, но старую 'Волгу' ощутимо потряхивало на них. А шутка-то была казенной, старой. Так шутил Иванцов еще в Кировской области, когда выезжал на редакционные задания в районы.
Там местные дорожники сразу оценили сущность капитализма по Марксу. Зачем делать дороги один раз и на сто лет, если на следующий год гос.заказа не будет? Надо класть асфальт так, чтоб его смывало через год. И ямы там были как в Луганске, если не больше. Ну, положа руку на сердце, больше, чем от минометов, но меньше, чем от гаубиц. Вот там, на Вятке, такая шутка была к месту. А в Луганске нет.
Но двухэтажный автобус, все же, легче переваливается через следы Изваринского котла. Не так чувствуются они позвоночником и другими частями тела.
Иванцов смылся на свое место, полулег и тоже уставился в окно.
Слева-справа - степи. Раньше, в детстве, он думал, что степь это такая равнина-равнина, на которой бескрайно колышется ковыль. Оказалось, что степь это такая стиральная доска, состоящая из балок и холмов. 'Море волнуется - раз! Море волнуется - два! Море волнуется - три! Морская фигура замри!' Морская фигура замерла и превратилась в степь, остро пахнущую травами и... И травами. Этот воздух можно пить как чай. Вкуснее воздух был в Одессе. Тогда, еще до войны, осенью Иванцов выбирался с термосом на гребень холма. Под ногами Люстдорфа плескалось море, за спиной Черноморки расстилалась степь. Нагретый полынный воздух Причерноморья сталкивался на гребне с холодным запахом мидий. Этот воздух можно было намазывать на хлеб. А когда расцветали розы? Боже мой, Боже мой, ешь ложками этот воздух, ныряй в него и размазывай по телу. Своему телу и телам девушек. Боже, как свято было любить жену в этом воздухе.
Иванцов еще не знал, что они ехали по 'Дороге смерти'. Ни в ноябрьскую поездку, ни сейчас, никто ему не рассказал еще, как по этой дороге шла колонна украинских военных и расстреливала всех, кто попадался ей на пути. Сидит бабушка и торгует орехами. Очередь из пулемета или обычного 'Калаша': бабушка нелепо падает в кусты, ведро с орехами весело подпрыгивает. Стоит 'Москвич-412'. Из него выходит дед в шляпе, с силой закрывает дверь. Одно движение штурвалом и какой-то БТР, чуть сместившись из колонны направо, давит в лепешку и деда, и его советский раритет. Мелькание в окне занавесок - немедленно снаряд туда.
Сколько людей погибло в тот день - никто не считал. Некому было считать. Как не считали тех, кто на этих бандеровских БТРах и танках доехал до перекрестка с дорогой, ведшей на Луганский аэропорт. Там они встретились с группировкой, выходившей на встречу. Сколько их там было? Пять? Шесть тысяч? В течение получаса эта группировка сгорела в чистом поле, когда несколько дивизионов 'Градов' луганских ополченцев с разных направлений ударили по перекрестку. Долго потом сгребали бульдозерами останки.
Всего этого Иванцов еще не знал. Потому что не успевал узнавать.
Пока он просто ехал 'до Луганска'.
ГЛАВА ВТОРАЯ 'А степная трава пахнет горечью'
'О войне писать и сложно, и просто.
Просто, потому что вот он, конфликт - тут враги, тут наши.
Сложно, потому что так писали сотни писателей. Надо написать так, как не писал никто. А как? Развивать внутренние конфликты? Вводить пошлую любовную линию? Тогда легко свалиться в этакую михалковщину. Заслонить гигантский фронт мещанскими, пошлыми поделками, подвиг анекдотами, любовь сиськами.
Одинаковые лица, одинаковый камуфляж, одинаковые каски. Одинаковые армии, в конце концов. Что о них писать? Как умирают люди? Так это уже описано сотни тысяч раз. Необязательно увидеть серые (или белые?) мозги, чтобы написать: 'Сержант упал и в каску выплеснулись его...'. Напугать читателя? Зачем? Чтобы он, прочитав статью, сделал... Сделал что? Поехал добровольцем или сделал запас еды дома? В лучшем случае, он вспотеет, сотрет пот с лица, откроет еще бутылку пива, откроет новую вкладку в браузере. И все! Послушай, старик, зачем тебе все это нужно? Кто все это опубликует, в современном мире, когда нужно редакторам только 'Шок! Весь мир обомлел, когда узнал, что готовит на завтрак Путин!'? Путин готовит яичницу, вся Украина в шоке, потому что она на сале, да. Какой идиотизм'.
Автобус, наконец, затормозил на конечной. Луганск. Иванцов сунул блокнот в куртку. Ботинки не стал надевать, на улице плюс тридцать два. Так и пошел с сумкой на плече и в тапочках.
Первым делом зашел в кафешку.
- Два горячих шоколада и сим-карту. Нет, не МТС. 'Лугаком', пожалуйста.
Так-то почти никакой разницы. Не работает ни та, ни другая, но на 'Лугаком' хотя бы как-то можно прозвониться раз на пятый, шестой. А еще его хохлы не слушают, как считается. Хотя, конечно же, слушают. Как они могут не слушать? С другой стороны тогда, нафиг глушат? Но психику хохлов сложно принять, хотя понять можно - насрать соседу за плетень, або день не удастся. Рагули как есть. Глушат и сами себе мешают слушать. Американцы от их логики, наверное, вешаются всем Пентагоном.
А теперь можно и пожрать.
- Борща еще насыпьте, пожалуйста.
Борща насыпали. И кто может объяснить, почему жидкое на югах насыпают? Его же наливать должны, нет? Ладно там - 'кулек' вместо 'пакета'. Но насыпать борщ? Странно все это. Хотя не странней новомодной гвары. Гвары, не мовы. С полтавской мовой все ясно - нормальный певучий диалект. Шикарный. Один из самых красивых в мире. А 'хохукраинише', который подают сегодня под маркой 'настоящего украинского', пятизвездочного выдержанного, воспринимать славянину совершенно невозможно.
Какого черта им не понравился 'вертолет', зачем они его превратили сначала в 'гвынтокрыла', а потом в 'геликоптера'? Где у него крылья? А греческий тут причем? Це Европа? Тогда почему 'лифчик' и 'бюстгальтер' - вполне себе европейские существительные превратились в 'цицькопидтримувач'? Что это за калька? Зачем это? А 'кондомы' и 'презервативы' в 'нацюцюрник'? Не, оно зато понятно, почему девы с Украины шокают на Ленинградке. Потому что у их парубков - цюцюрки. Цюцюрки, твою мать. Говоришь 'цюцюрка', и сразу представляешь себе какой-то сморщенный гороховый стручок. В лучшем случае, бобовый. Этот хоть толше. В некоторых необандеровских книгах Иванцов встречал такой аналог: прутэнь. Это еще более-менее. Прутэнь, он не цюцюрка. Прутэнь, есть чем гордиться. Прямо слоган для вербовочных пунктов ВСУ.
Хотя гордится тем, что тебе досталось от родителей и природы, Иванцов считал глупым. Это ж просто удача, чем тут гордиться? Случайность. Лотерея. Гордиться надо тем, что ты достиг сам.
Верхом достижения украинской государственной филологии Иванцов считал слово 'сполохуйка'. 'Зажигалка'. С тех пор он девушек с низкой социальной ответственностью, но с легким социальным поведением иначе как сполохуйками не называл.
'Интересно' - подумал Иванцов. 'А почему водку не насыпают? Тоже нажористая?'
Наконец-то тренькнул планшет. 'Лугаком' поздравил с регистрацией. А потом еще тренькнул. Ага. 'Контакт'.
'Как ты там?' - Вот что ответить? Правду.
'Жру'.
'Че жрешь?'
'Борщ вот. Насыпали'.
'Как себя чувствуешь? Можешь не отвечать, но мы же не чужие друг другу?'
Блин. Вот почему когда рядом, так сразу чужие. А как на расстоянии - сразу родные все такие. Как там... Любимки, ага. Боже, какое отвратительное слово. А больше всего Иванцов ненавидел слово 'отношения'. Отношения... Мать твою, у тебя отношения ко всему, что тебя окружает. Хорошее отношение, плохое. Нейтральное, равнодушное то есть. Иванцов вот к борщу относится хорошо, а вот к тем лютикам - или как их? - равнодушно. Как можно говорить о человеке: ' У нас с ним отношения'? Вы дружите? Целуетесь? Занимаетесь любовью? У вас свадьба? Вы женаты десять лет?
Обеднять речь 'отношениями' - обеднять мозг. Это все равно, что лайкать чужие фотографии, не понимая в них смысла. Однажды Иванцов выложил в 'Контакт' рабочие фотографии и не успел закрыть их под замок. Использовал эту сеть как фотохостинг. Через несколько минут фотографию с пуговицами, шевронами и прочим всушным барахлом лайкнула подруга из прошлого. Помнилась она единственным - так нажралась шампанского в процессе соблазнения, что в процессе секса утрахалась так, что кончила и уснула. Иванцову осталось снять 'нацюцюрник', со зла плюнуть и уйти из ее квартиры. Территория и женщина оказались непомеченными. А тут вдруг лайкнула. Вдруг Иванцова это разозлило. И он написал ей: 'Зачем ты лайкаешь то, что не понимаешь? Если хочешь разговор завести - пиши сразу в личку'. Ага. Второй год молчит. Тоже отношение.
'Ну, вот', - подумал Иванцов. - 'Перекусил, можно и ехать'.
До Квартала Восточного можно ехать и на маршрутке прямо от автовокзала. А можно и на такси сторговаться за 150 рублей. С понаехавших москалей дерут, конечно, в два раза больше. Но Иванцов, хоть и не загорелый, шокать и гекать умел. А торговаться его научил одесский 'Привоз'. А еще с собой был военный билет Народной Милиции ЛНР.
Вообще-то, к бойцам здесь все относились положительно. Кроме таксистов. Для этих все - лишь источники дохода. Какая-то особая каста, особая нация. Как там у классиков? 'Мелкобуржуазные инстинкты'? Байку про Ярославский и Казанский знают все. А вот вятские таксисты, срубающие штуку за проезд с железнодорожного до автовокзала, не байка. Идти там ну... минут десять, не спеша. В Луганске тоже самое. И когда Иванцову залупили триста до Квартала Восточного, он просто достал телефон и сказал, что сейчас за сто двадцать доедет. Цена моментально упала до ста тридцати. Десятка, чтобы не ждать.
И вот здравствуй, отель 'Рандеву', триста рублей номер в сутки. Есть вай-фай, есть холодильник, есть горячая вода. Правда, окон нет. С окнами за шесть сотен. И с телевизором.
Но если прилетит снаряд - в подвале чуть больше шансов выжить. Всякие диванные хомячки рассчитывают эти шансы, и что делать, если большой песец пришел. А стопроцентных шансов не бывает. Чуть больше бывает, чуть меньше.
Какие у тебя могут шансы выжить, если по твоему кварталу ежедневно стреляют?
Ты можешь сидеть на девятом этаже и обозревать окрестности, а потом прилетает снаряд, осколками тебе рвет бедро. Истекая кровью, ты ползешь за аптечкой, но подняться до шкафчика не можешь. А мобильной связи нет, и лифт уже не работает давно. Много тебе поможет жгут в кармане, если рядом нет людей, которые тебя потащат на руках в больницу?
А можешь сидеть во дворе, у костра на детской площадке и наблюдать как красиво падают ракеты 'Градов'. От этой красоты сводит живот, но кулеш пахнет, ты смотришь и ешь пустой рис из гуманитарки или бич-пакеты по цене суши из соседнего магазинчика. Из твоего подъезда все живы. Пока живы. Потому что завтра, переходя дорогу...
Восемнадцатого июля четырнадцатого года прилетела очередная партия украинских снарядов. Часть из них упало в районе 'Восточного рынка'. 'Скорые' мотались одна за другой. Иванцов видел работу только одной. Сначала врачи метнулись к мужчине, потом сразу накрыли его простыней. Он еще дышал, белоснежная простыня медленно вздымалась и опускалась на груди. На груди же белоснежное сменялось кровавым. Через пару минут он дышать перестал, так и не придя в сознание. Медики же перекладывали женщину на носилки. Рядом с ней они положили ногу и руку.
Иванцов, забыв все наставления, оцепенело смотрел на лужи крови и дымящийся развороченный асфальт. Делать снимки он не смог. Забыл. А потом вспомнил и побежал подальше от кровавой картины. Улегся за бордюр, а кому и поребрик, и принялся, зачем-то ждать. Обычно украинцы так и поступали. Давали обстрел по оживленному перекрестку, затем выжидали, когда подъедут 'Скорые' там, или пожарные и давали второй залп. Корректировщики-то рядом сидят, из окон наблюдают.
Наверное, в тот момент он струсил. С другой стороны, чем он мог помочь медикам? Ничем. А с третьей стороны, он же был бойцом ополчения, хотя в тот момент и не в форме. Это он должен был защитить собой, своим телом эту женщину без правой ноги и левой руки. Но осколки не спрашивают, куда летят. За них потом другие орлы спрашивают: 'Если ты такой патриот России, то почему не сгорел в Доме Профсоюзов'? Так получилось.
А женщина та пыталась приподняться на носилках, медики ее прижимали, вкололи катетер, пришпандорили капельницу, затем увезли, воя сиренами. На асфальте бурела кровь и лежал под простынкой мужчина. Из пакета в правой руке вытекало пиво и молоко. Все это вливалось в лужу крови.
Иванцов лежал еще минут десять, а потом поднялся и ушел жить в гостиницу 'Рандеву'. Он не знал, что хирурги и травматологи спасут эту женщину, сделав культи. А этой же ночью, не выходя из наркоза, она перелезет под обстрелом под кровать. Много кого еще привезут, девочку со срезанным черепом, парня с вырванной челюстью. Спасут не всех. Но многих.
А Иванцов добудет у администратора 'гостишки на час' литр водки по безумной цене, и, не выходя из номера без окон, будет спать и бухать. Или бухать и спать, здесь последовательность не важна. И ждать, когда прилетит снаряд.
Снаряд не прилетел и спустя три года Иванцов снова приехал в 'Рандеву'. Нет, все же, удивительные объекты, эти гостиницы. В Луганске нет воды. Подается по графику. В гости друг к другу ходят с пятилитровыми канистрами. Потому что чай и потому что надо смывать за собой. А тут вода любая! Горячая и холодная, на любой вкус. И всегда! Может быть, потому, что ее пронырливый армянин держит? Где-то цистерна у него прикопана, что ли? Иванцов каждый раз хотел спросить у девчонок на рецепшене, но каждый раз забывал, потому что были дела важнее. Спать, в первую очередь. В первом смысле этого слова.
Хотя в прошлый раз получилось во втором. Полгода назад он и еще несколько пацанов с мехроты и стрелковки получили увольнения. Иванцов тогда удивился: на кой черт ему увольняшка? Но приказ есть приказ - три дня увала. Он планировал их проспать в казарме, изредка выходя в штатском в кафешки города Кировска. В штатском, конечно же. Но командир батареи настоятельно посоветовал ему скататься хотя бы в Алчевск.
Ага, в Алчевск. В автобусе нашелся Карат и Заяц с мехроты и пацан-стрелок, позывной которого Иванцов не запомнил. Фамилию и имя тоже. Вроде Сашка. Прямо в автобусе они уговорили Иванцова ехать до Луганска. Увал был сразу после денежного довольствия. Поэтому со Стаханова до Луганска дернули на такси. Погода была отвратная, клубились серые облака. Иванцов озвучил желание сходить в театр: мужики поржали. А там билет пятнадцать рублей, чего ржать-то? Тем более, театр имени Луспекаева.
Бойцы тоже планировали поклубиться. Да только в клубы таких как Карат, Заяц, Одесса и пацан Сашка не любят пускать. Слишком явен контраст между блокпостом и зайчиками зеркального шара. А у Зайца еще фингал под глазом был - неудачно вмазались в забор на БТР. До клуба не добрались. Не успели. Взяли номера, водки, спустились в сауну. Вызвали девочку для снятия напряжения. Девочка заработала шесть тысяч рублей. Трое пили в номере, четвертый получал женское внимание. Потом следующий, следующий. Как на конвейере. Девочка, конечно же, устала, но держала марку. Даже ни разу не выпила, хотя Карат по-гусарски настаивал. Презервативы, кстати, тоже были 'Гусарские'. Иванцов так и не понял: изменил он жене или нет? Технически - да, конечно. А душой-то нет. Странные эти сексуальные материи.
А потом они добухивали то, что осталось, спали, во сне Карат стонал и кричал.
Утром второго дня пошли еще за бухлом. Не потому что хотелось, а потому что есть возможность побыть свободным вне армии. В театр Иванцов так и не попал, кстати. До сего времени не попал. Пятнадцать рублей, конечно, есть. А вот пятнадцати минут просто нет. Конечно, можно выкроить из сна, но Иванцов боялся захрапеть на спектакле.
Поэтому он практически сразу выключил свет в номере и бухнулся спать. Отсутствие окон только помогало. Сенсорная депривация, да.
Забавная штука - дорога. Вот вроде и ехал удобно, лежа, а не сидя. А все равно спать хочется. Главное, никому не сообщать, что ты уже приехал. Задолбают звонками. Нет, нет. Сначала выспаться. Потом звонить.
Шесть часов - непозволительная роскошь на войне. Даже на украинской гражданской. Или это русская гражданская? К черту размышления перед сном. Будем спать четыре часа.
А получилось все равно шесть. Стыд разбудил. Проснулся в семь вечера от того, что он стоит и смотрит, а парни гибнут.
Иванцов резко сел, включил свет. Журчит вода в санузле, холодильник мыркает. В холодильнике кровянка, 'Луга-нова', белорусский сыр, серый хлеб, горчица, два литра пермского абрикосового сока. Больше ничего. А чего еще мужику надо?
Перекурить он вышел на улицу. Окон нет - душновато, несмотря на вентиляцию. Да и мобильная связь в бункере этом не ловит. Набрал дядю Толю, с пятого раза, как обычно:
- Дядь Толь, это Иванцов. Да, понаехал. Ну, как обычно, в 'Рандеву'. Да как хош, только обратно до комендантского часа не успеешь. А смысл на пару часов? Да, есть место. Что? Администраторы? Да пофиг на них. Все, договорились. К десяти жду.
Дядя Толя...
Дядя Толя был похож на мощного, кряжистого гнома. Невысокого роста, с большой светлой бородой, мохнатыми суровыми бровями и добрыми глазами. Ноги его, казалось, вросли в каменистую почву Новороссии. 'А это не совсем метафора' - подумал Иванцов.
Когда украинцы нанесли авиаудар по Луганской администрации второго июня четырнадцатого - одним из погибших был Саша Гизай, командир поисковой луганской организации 'Феникс Донбасса'. Вот его и сменил дядя Толя.
И, как настоящий гном, начал свирепо наводить порядок. Разве что топором не махал.
Это в России тоталитаризм и все такое. А на Украине всегда была 'Свобода от всякой херни'. Поэтому в России поисковики занимались своей военной археологией по закону, а на Украине как черт на душу положит. Когда же Луганская область стала Луганской народной республикой стали меняться и поисковики. Не сразу, конечно. Сразу хочется, конечно. Чтоб раз - и сквозь рассветы, города - и все получилось. Но так не бывает. Люди существа динамические, а не статические. Сегодня ты герой, а завтра предатель. Или наоборот. Очень многим хотелось, чтобы все было бесконтрольно как на Украине, но чтобы на русском языке. А так не бывает. Закон або воля. Под волей новые украинцы понимали исключительное рабское поведение: 'Делаю, шо хочу, а мне за это ничего не будет'. И не только украинцы, конечно. Но и многие русские. В столицах всяких, особенно. И совершенно не важно, на какой стороне конфликта они оказывались. Потому что все они - одинаковые. Хорошо, что в первые же дни на фронте они погибали - бесцельно и глупо. Жаль, что не все приезжали на фронт.
Так и с военно-археологическими копарями. До войны приходилось давать взятки ментам. Во время войны гонять этих же ментов немецкими карабинами. Потом пришли большие дяди - ВСУ или ВСН, не важно - и гоняли уже выживших ментов и прячущихся копарей. Злые копари потом шли во все стороны. Большая часть сидела дома, остальные шли или в Украину, или за Новороссию. Били друг друга с яростью. Что не мешало им спокойно на археологических форумах, прямо из окопов, нормально общаться друг с другом по поводу разных пуговочек да кантиков. Именно так - пуговочек.
А в самом Луганске власть взял дядя Толя. И начал методично подбирать отряд за отрядом под себя, под свое видение поискового движения. Начал с музея. Выцыганил каким-то чудом помещение на шестнадцатой линии: угол с Советской. Помещение это принадлежало какому-то бизнюку из Киева. Бывший детский сад, переделанный под бизнес-центр. Ну или как это называется: 'Бруки с Парижу' в одном отделе, 'Мини-кредит всего за 1500% годовых' в другом и кофе по мелочи. Когда началась война, и по этому кварталу стали прямой наводкой бить украинские артиллеристы, бизнюк моментально свалил в Киев. Правительство ЛНР национализировали, что ли, пустые помещения. 'Бруки' отдали поисковикам. Теперь там стал музей. У входа лежали останки 'Точки-У', ударившей по роддому Луганска. Хорошо, что не взорвалась. Внутри же был помещение было разделено на несколько залов. В одном была экспозиция про башкирскую дивизию, когда-то освобождавшую Ворошиловград. В другом немецкая экспозиция. В третьем - украинская агрессия.
Молитвослов, изданный в тринадцатом году по заказу Бундесвера. Окровавленная жовто-блакитная повязка с надписью 'Перша украiньска дивизия СС 'Галичина'. Американский сухпай. Да, да, у нас тут просто гражданская война. С немцами, американцами и нигерийцами. Нигерийцы отметились на фото, где они выгружаются на фоне своего самолета. Фото было сделано с мобильника, найденного в развалинах Луганского аэропорта.
Опять вздрогнул телефон. Внезапно не дядя Толя, а Глеб Бобров. Но как? Иванцов же сменил номер! А, черт, автоматическая смс-рассылка по адресной книге... Ну да, если бы он был нужен укропам, то по Кварталу Восточному опять бы прилетело. Ведь у него в адресной книге сохранился номер сотрудника одесского СБУ, правосека из Житомира, бойца батальона 'ОУН' и так далее. Работа.
- Глеб?
- Яволь, понаехал?
- Понаехал, тащ командир!
- А?
Мало того, что тут связь через мусорные баки устанавливается, так Глеб еще глух как пробка. Афган.
- Понаехал, говорю. Приехал. Я НА МЕСТЕ. На месте я. Бля... Я. З.Д.Е.С.Ь. Черт, как еще сказать-то... - буркнул Иванцов. Глеб немедленно понял:
- А, ты приехал, так и сказал бы. Остановился где?
Иванцов пять раз в разных вариантах назвал гостишку. Глбе услышал с третьего раза. После чего приказал в обязательном порядке явиться к нему в 'Луганский информационный центр'. 'Ну, хоккей' - подумал Иванцов. Возвращение на батарею отодвигается еще на день.
Если ты приехал в Луганск и планируешь выехать в республику, знай, что после двенадцати дня шансы на выезд стремительно несутся к нулю. Тут после тринадцати-четырнадцати даже бутики перестают работать. Ибо Луганск это такой шалаш, где рай, если милый жив.
И тут же второй звонок от дяди Толи. Ничего слышно не было, но Иванцов, на всякий случай согласился со всем, что там в трубку ворчал поисковый центральный гном. А минут через пять от него же пришла СМС-ка. У него поменялись планы и приехать он не сможет. А вот завтра на базе в одиннадцать - вполне себе. 'Адрес помнишь?'. 'Помнишь' - ответил Иванцов. А чего его помнить-то? Любой таксист знает, где лежат ракеты. Те самые, с лета четырнадцатого. 'Точка-У', 'Смерч', 'Ураган': их останки поисковики притащили к музею и фигурно выложили на газоне перед входом. Первое время пришлось ставить круглосуточную охрану. То ретивые коммунальные службы пытались увезти как мусор, то неизвестные в камуфляже утащить на металлолом.
Ну что ж. 'Сегодняшний вечер проводим в одиночестве' - Иванцов лег на кровать и уставился в белый потолок. Посмотрел на ноут, открыл его. Первым делом пробежался по новостям. Ничего нового. В топе украинского 'Яндекса' заявление президента страны победившей коррупции Петро Потрошенко. Чего он заявляет? Он заявляет, что Россия вздрогнула под ударом новых санкций. И чего рядовому украинцу от этих заявлений и от этих вздрагиваний? Наверное, цены на коммуналку повысят и скажут, что это виноваты русские агрессоры.
Вот, конечно, вторая новость: Россия сосредотачивает войска на границе с Черниговской областью. Странно. Еще летом четырнадцатого Иванцов видел бегущую строку на одном из телеканалов Украины: 'Россия ввела войска в Чернигов и Сумы'. Иванцов подавился кофе с молоком, смешно зафыркал, закашлялся и напиток потек через ноздри. Пока он отмывался в туалете, понимающий одесский официант поменял скатерть и принес новую порцию. Как раз в тот момент, когда Иванцов, вытирая слезы, сел на место, официант поменял телеканал. Как оказалось, зря. На этом 'Россия нанесла ядерный удар по Донецку'.
Хаксли и Оруэлл в одном флаконе.
'Военный блогер Приходько утверждает, что войну с Россией можно закончить в три дня'.
Военный, мать его, блогер. Интересно, в каком он звании? Гвардии старший блогенерал? Сержантвит? Ефрейторепост? Лайкапитан? Инстаграмайор? Скайполковник? И вот это очкастое дрищавое оно с тупым взглядом важно вещает, что если украинская армия - сильнейшая в Европе, несомненно - возьмет Воронеж, то восстанет против Путина весь Юг России, включая Крым и тогда Путин убежит. Русская армия тут же разбежится, ведь ее держит лишь страх перед репрессиями. Останется только повесить желто-голубой флаг на Кремле. Хорошо. Но почему Воронеж-то? Что это за точка сборки России? Белгород, ближе, например. Или там выстроена оборонительная 'Линия Путина', что ли? Наверное, у Приходько теща в Воронеже. За свой счет навестить не может, доллАров не хватает. А вот за казенный кошт это завсегда. Воронеж.. Огрызки своих бывших областей добить не могут, а им Воронеж подавай.
'Жители оккупированного Крыма подвергаются массовым репрессиям'.
О, это уже интересно! Чем удивит нынче кровавая ФСБ? Массовые расстрелы и гигантские мясорубки прошлый век. Небось, крымчан в сваи Керченского моста замуровывают? Или приносят окровавленных младенцев к памятнику Дзержинскому? Чтоб портреты Путина замироточили. Ан нет. Просто увеличилось в летний сезон количество штрафов за вождение. Вот такие репрессии, да. И ведь не соврали. Репрессия это и штраф тоже. Половина записей в книгах памяти общества 'Мемориал' из подобных штрафников за прогулы.
'Позиции ВСУ накрыты жесточайшим артиллерийским налетом. Потерь среди украинских солдат не зафиксировано'. Ага. Очень интересно смотрится с другими новостями: 'В Одесский госпиталь доставлено четырнадцать раненых'. 'В Днепр прибыл борт с шестью ранеными'. 'В Харькове волонтеры организовали сбор средств для поступивших в госпиталь раненых бойцов'. Трехсотые у них как грибы после дождя, а потерь нет. Здравствуйте, говорящие кастрюли.
Так что в украинской инфосфере опять ничего нового или интересного.
Иванцов закрыл новостную вкладку. Начал серфить по соц.сетям. 'Одноклассники' - дохло, никому тут Иванцов не нужен. 'Фейсбук' радостно сообщил, что у френда N день рождения и надо ему что-то пожелать, чтобы день был светлый и радостный. Френд N уже год сидел в тюрьме как взяточник - один из чиновников города Кирова не побрезговал сотней тысяч баксов, чтобы на месте какого-то памятника архитектуры возник очередной торговый центр. Возник, естественно, в рамках борьбы с точечной застройкой. Не то, чтобы Иванцову нравился этот памятник - изба как изба, только с табличкой - но безликие небоскребы и впрямь уродовали и так морщинистое лицо Вятки.
'Фейсбук', конечно, в своем репертуаре. Когда-то репортера искала СБУ. За несколько дней до ареста мордокнига прямь возопила: 'Установите геолокацию. Расскажите вашим друзьям, где вы находитесь. Вы нужны им'. Ну конечно, конечно.
Зато 'Вконтакте' порадовал тремя сообщениям. Одно было от старого знакомого: 'Саня, где ты!' - именно так, с восклицательным знаком. Знакомый был скучный и нудный, Иванцов не ответил. Второе от бывшего начальника: 'Саша, нам надо поговорить, есть интересная работенка'. Начальника не было в сети. Пользуется он 'контактом' крайне редко, видимо, дело, действительно важное. Но вот зайдет он сюда только через неделю. Или две. Поэтому Иванцов честно ответил: 'Жду с нетерпением. Пиши сюда' и тут же о нем забыл.
А вот третье сообщение было от бывшей.
'Как ты?'
'Нормально' - затем подумал и добавил 'Ты как?'.
'Отлично!'
Ну еще бы не отлично. Даже если ей сейчас плохо, она все равно напишет 'Отлично!'
Иванцов поднял руки над клавиатурой, подержал их и убрал. Странно. Сидишь такой, ждешь хоть какого-то сообщения, смайлика там или подмигивания. В ответ сочиняешь целую поэму: каждое слово яркое, хлесткое, цепляющее. Образы сочные, метафоры и аллюзии бьют прямо в сердце. Человек по ту сторону монитора моментально прозревает и все становится хорошо.
Но получается только 'нормально'.
А ведь хотелось сказать многое. Но он боялся того, что поделившись чувствами и переживаниями с бывшей супругой, в ответ он получит обычное: 'Это не мое дело'.
И куда делась та веселая, озорная девчонка, готовая на любой кипеж? Готовая сорваться и поехать в Питер на концерт 'Короля и шута' или в Одессу на тюлений отдых. Каким-то неведомым Иванцову образом через несколько нет она превратилась в унылое существо, бродящее бледной молью по закоулкам квартиры. А затем и алкоголь добавился. После бутылки пива или полтиннника коньяка она оживала. Оживала и Иванцов снова наслаждался легкими разговорами на любые темы. Но она не могла остановиться. И после третьей или четвертой бутылки пива из веселой девчонки вылезала какая-то демоническая сущность. Перекошенный рот, сбегающая слюна, глаза залиты тупой ненавистью. Летящий в лицо кипящий чайник - это так, мелочь.
Утром двадцать третьего февраля Иванцов проснулся от шума на кухне. Наверное, любимая решила порадовать вкусным завтраком? Он встал, вышел в коридор, открыл дверь на кухню. На полу валялись пять пустых бутылок из-под темного пива. Среди них под 'Нирвану' томно изгибалась одетая только в джинсы жена. Ну этой ей казалось, что томно изгибалась. Ее пьяно шатало, ноги пинали пустую тару, руки изображали непонятно что. Она почувствовала, что кто-то смотрит на нее, развернулась. Из перекошенного рта понеслись визгливые звуки:
- С праздником, любимый! Хочешь меня? - она подняла обвисшие груди четвертого размера. Бледно-розовые пятна сосков нагло смотрели на хмурого Иванцова. - Хочешь меня? Хочешь меня такую?
Она нагнулась и стала болтать сиськами из стороны в сторону:
- Давай, трахай меня! Ты же говорил, что любишь меня любую! Давай, в беде и радости мы вместе же, навсегда! - и хрипло закаркала.
Иванцов попытался напомнить ей, что ее сейчас услышит сын. Но она не услышала. Она подскользнулась на пивной лужице, упала и осколками бутылки разрезала ступню. Затем ее вырвало, она свернулась клубком и заревела. На часах было половина одиннадцатого. Утра.
После того случая она начала бороться с алкоголем. В конце концов, завязала навсегда. Стала смотреть какие-то онлайн-семинары, тренинги, посещать лекции. Взялась за здоровое питание и прочую физкультуру. Она постоянно говорила по печеночных чаях, хлебных единицах и, почему-то, о финансовой независимости.
И однажды заявила, что ее задолбали постоянные командировки мужа, что все эти годы она была жертвой, и больше ей быть не желает, что она сильная, независимая женщина, что Иванцов пользуется ей для своих целей. Так устроен мир и он держится на разумном эгоизме. Нет, она не обвиняет его. Просто она хочет жить для себя, а не для семьи, которой не существует. Он обозвал ее бессердечной сукой, она согласилась и предложила заняться сексом. Как обычно, она кончила первой - Иванцов всегда старался затормозить свой финал, предпочитая наслаждаться процессом, а не результатом. Они замерли, капли пота стекали по горячим телам. Затем он начал неторопливо двигаться, но она, вдруг, соскользнула с него, поднялась, села к мужу спиной и накинула халатик.
- Эй, - хрипло сказал Иванцов. - А как же я?
- Я больше не хочу. Справляйся сам со своей проблемой, - и пошла в душ.
Он пошел было за ней, но жена закрыла дверь. Ошарашенный, он стоял перед бетонной стеной, играя желваками. Он не понимал, что делать. Да, он уже знал, что его не любили, переместили во 'френд-зону', а секс из слияния душ превратился в игру 'Кто первый кончит'. Пока она мылась, Иванцов наскоро собрал шмотки первой необходимости и ушел из дома. Приехал к одному из молчаливых своих друзей, заперся в пустой комнате и нажрался в одиночку, не желая никого видеть и говорить. Он пил, поскуливая от тоски и смертного ужаса. Ему грезилось, что он только что похоронил заживо свою любимую. В тот вечер он принял окончательное решение вернуться на Донбасс. Вернуться навсегда. А с личной жизнью... Иванцов решил влюблять, трахать и бросать, оставляя за спиной пепелища семейных очагов и кладбища женских сердец. Бросать и удаляться в глухую тьму, байронически хохоча. Правда, еще ни разу за несколько месяцев не сделал, но то так... Помечтать-то можно?
'Вот и ладушки' - написал он ей, жадно желая продлить разговор.
'Ага' - ответила она.
'Хы. Вот и поговорили'
'Улыбающийся смайлик'.
И что можно ответить на дурацкую отстраненную улыбку?
Иванцов достал сигареты и вышел из комнаты. Курить можно было и внутри, но Иванцову вдруг захотелось увидеть людей, птиц, небо, автомобили, траву - жизнь. Он вышел на крыльцо: до комендантского часа еще есть время. Сел на лавочку, закурил.
Пустынно.
Кусты зашуршали. Из них вышел громадный рыжий котяра, уселся перед Иванцовым и нагло уставился на него.
- Кис-кис-кис! - позвал кота и протянул ему руку.
Кот стриганул ухом, дернул шубой, но с места не двинулся.
- Бандера, - вдруг сказал кто-то за спиной.
И кот, и Иванцов синхронно посмотрели на голос.
На крыльце стояла рыжая девчуля с рецепшена. Она его регистрировала днем, но тогда Иванцов не разглядел ее. Экая зеленоглазка в белом платьице.
- Почему Бандера? - спросил он.
- Ворует как бандеровец. Выносила вот мусор - банки там всякие, окурки из пепельниц. Пока за вторым пакетом ходила - этот все растрепал, вывалил. Выхожу, а он хвать банку из-под паштета и потащил куда-то. Зачем тебе банка, Бандера?
- Может, голодный был?
- Да какой там. Он же по расписанию в соседнюю столовую ходит. Его там девчонки кормят. Видите, какой здоровый?
Кот внушал уважение своими размерами, не мейкун, конечно, но могуч, могуч.
- Иди сюда, Бандера, за ухом почешу.
Кот вальяжно пошел на знакомый голос, подергивая хвостом. Девушка присела и начала гладить кота. Тот как-то хитро вывернул башку и начал тереться о голые ноги рыжули.
- Надо между вами встать и загадать желание, - улыбнулся Иванцов.
- Почему? - не поняла девушка.
'Интересно, сколько ей?' - машинально подумал он, а вслух сказал другое:
- Вы рыжая, он тоже. Тезки по цвету, так сказать. И, вообще, рыжий - мой любимый цвет. Даже фетиш.
- Ой, да бросьте, - смутилась она и сменила тему. - А вы из Москвы?
Иванцова всегда смущал этот вопрос. Родиной он считал весь свой бывший Советский Союз от Ужгорода до Петропавловска-Камчатского, в котором всегда полночь, от Мурманска до Кушки. Человек советского мира. Он был и одесситом, и москвичом, и кировчанином, и питерцем, и сибиряком.
- Из Москвы.
- Как здорово! Она красивая, Москва?
- Да, очень.
- Ни разу там не была, вздохнула девушка.
- Саша, - наконец представился Иванцов и мысленно обозвал себя тормозом и слоупоком.
Девушка опять улыбнулась и протянула узкую маленькую ладошку:
- А я Юля.
Иванцов, неожиданно для себя, нагнулся и поцеловал прохладную руку девушки.
- Вы местная? Я вас раньше не видел здесь.
- Теперь уже местная.
'Наверное, из области приехала. Вернее, из республики'. Иванцов прекрасно знал, какой швах с работой в ЛНР. Зарплаты по три-пять тысяч рублей - это норма.
Открылась дверь, выглянул хозяин гостиницы - кругленький лысый армянин лет пятидесяти.
- А, Юля, ты здесь, я тебя потерял.
- Я покурить вышла, сейчас вернусь...
- Здравствуйте, Армен Ашотович, - вклинился в разговор Иванцов. Ему не хотелось, чтобы Юлю ругали за разговоры с ним. Юлю-рыжулю. 'Юлю-рыжулю? Серьезно? Да ты таешь, придурок, ну-ка собери сопли' - подумал Иванцов. А хозяин узнал дорогого гостя.
- О, Саша! Снова к нам! Юля, постой, я тебе расскажу кто это. Это писатель из Москвы. В командировку?
- Так точно!
Армена Ашотовича Иванцов напугал в первый свой приезд. Сидели с товарищами за разговорами обо всяком. Посиделки, как обычно, переросли в попойку. За часами не следили. И прошляпили комендантский час. А товарищи были непростые. Поэтому полусознательное тело привезли в 'Рандеву' на машине с прокурорскими номерами в сопровождении комендантского автомобиля. Тело борзо потребовало самого старого коньяка и тут же уснуло, не раздеваясь. Наутро Иванцов обнаружил коньяк в пузатом бокале, с трудом вспомнил, откуда он взялся и пошел извиняться. На ресепшене ему моментально сварили кофе за счет заведения, прибежал Армен Ашотович и начал извиняться сам непонятно за что. Оказывается, 'прокуратура' и 'комендатура' наговорили про Иванцова Бог знает что. Что, мол, легенда, да лауреат, да писатель. На слово 'писатель' люди у нас до сих пор реагируют с каким-то непонятным уважением. Даже не уважением, а особым пиететом. Интересно, почему так? И да, они пообещали Армену Ашотовичу, что 'если у нашего московского гостя будут проблемы, даже похмелье', то это будут проблемы хозяина гостиницы. Так что коньяк Армен Ашотович налил из своих личных бурдюков. Ну или как они там называются у наших южных друзей? Налил, но в счет, все же, вставил, не испугался.
- Как дела? Как бизнес? - вежливо поинтересовался Иванцов.
- Да какой бизнес, - отмахнулся Армен Ашотович, в черно-сливовых глазах его мелькнула вселенская скорбь всего армянского народа. - На сорок номеров - три человека заселено. И самые дешевые номера. Надолго к нам?
- Как получится.
- Ну, отдыхайте, отдыхайте, - и скрылся в дверях.
- Армен Ашотович! - крикнула Юля. - Вы чего меня искали-то?
- Забыл, - высунулась лысая голова из дверного проема и тут же скрылась внутри.
- Ругать вас не будет?
- Кто? Дядя Армен? Нет, он добрый.
- Что-то он не похож на вашего дядю. Вы вон какая... Золотая, на армянку не похожа.
- А я с Западной Украины! - с каким-то вызовом, вскинув голову сказала Юля. - Дядя Армен школьный друг моего папы. В двенадцатом меня отправили сюда учиться. Потом война, я осталась в Луганске. Сейчас вот даже не могу родителей навестить.
- Почему? Можно же через Россию проехать.
- Я была в ополчении, в четырнадцатом.
- Серьезно? - удивился Иванцов. Не сочетался хрупкий образ этой девчушки с войной.
Она достала еще сигарету, Иванцов поспешно вытащил свои, со вкусом винограда, протянул ей, Юля отказалась.
- Хотите рассказать об этом?
- Нет, не хочу, - ответила она и замолчала.
- Вы не подумайте ничего плохого, я действительно писатель, только у меня книг с собой нет, но они есть в интернете. Я могу показать. Просто у вас очень интересная история. И вы, вы... Вы тоже очень интересная.
- Правда? - усмехнулась она.
- Правда, - ответил он. - Вот вы так чисто говорите на русском, никакого акцента, тем более, западенского.
- Так я же учитель русского языка и литературы, - усмешка ее снова превратилась в улыбку. На одно мгновение. - А всю эту галицайскую сельскую культуру я всегда ненавидела. Все эти вышиванкы, хатынки... Свиння! - передразнила она неизвестно кого. И тут же пояснила, - Это меня так училка в школе называла. Руська свиння.
- А вы русская?
- Конечно. В паспорте 'украинка'. А так русская, хоть и Токаренко. Пойдемте внутрь, я вам кофе сделаю. Хотите кофе?
- Лучше какао на молоке. Или чай.
- Или чай, - легко согласилась Юля.
Затем они долго сидели на кожаных диванах, разговаривали о разном: о котах и музыке, о книгах и импрессионистах. Она цитировала Фицджеральда, он сыпал Ремарком. Попутно он любовался ее точеными ножками и замирал от ее взгляда. Она смущенно отводила глаза: начиналась старая как мир игра без зрителей с двумя актерами.
Он хотел пригласить ее в номер, но ему казалось, что это будет выглядеть омерзительно пошлым. А похабщины ему не хотелось. Ему хотелось доброго волшебства, как в юности. В конце концов, так и не решившись ни на что, он пожелал ей спокойной ночи. Спустился в свой бункер, закрыл дверь, разделся, выключил свет и оказался в полной темноте. 'Здесь можно спать с открытыми глазами' - подумал он и начал засыпать. Сквозь дремоту он услышал тихий стук в дверь, но не поверил и повернулся на другой бок. Стук раздался еще раз. Он встал и открыл дверь. В коридоре стояла Юля с подносом, на подносе стоял стакан с водой.
- Я тебе попить принесла, - чуть слышно сказала она.
Он молча протянул руку и за поясок на платье втянул ее в номер.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
А проснулся он уже один. 'Попритчилось' - мелькнула мысль. 'Сейчас включу свет, а на подушке пара рыжих волос'. Свет включил. Волос не было. Мдэ, может и впрямь показалось? Однако, тело подсказывало, что нет, что-то такое ночью было. 'Вот и изменил жене' - подумал Иванцов. И стало грустно. В точности по Апулею - всякое животное после совокупления печально. Кроме члена и женщины.
Быстро умывшись, он побежал наверх. Вместо Юли сидел Армен Ашотович.
- Сегодня дежурите сами?
- Да, дорогой, Юлю отпустил, она давно не отдыхала. Кофе желаешь, дорогой?
- Желаю, Армен Ашотович.
А на улице уже палило южное солнце. Южное, это кому как, конечно. Если ты с Одессы, то какое оно южное? А если из Кирова? Все зависит от точки отсчета. Ну да ладно, грецкие орехи на башку падают - значит, юг и точка. Да, жаль Юли нет. Не угодил чем-то, обидел ночью? Да, вроде бы, был ласков и нежен. Может быть, ей хотелось больше жесткости и страсти? Не поймешь этих красавиц, все время надеются, что у мужчин есть телепатический орган. А мужики тупые, им надо прямым текстом объяснять, намеков они не понимают. Уехала... И ни телефона не оставила, ни адресов соц.сетей. Хотя, может быть, Армен Ашотович поможет? Как-то неудобно... Все же, почти дядя, хоть и не родной. Не выселит же, впрочем?
Рискнем.
Кусты зашевелились, вышел вчерашний кот. Зевнул, едва не порвав пасть.
- Привет, Бандера! - сказал Иванцов.
Кот отвернулся.
Иванцов промазал мимо урны, поднял окурок и попал со второго раза, вернулся в гостиницу.
- Армен Ашотович!
- Да, дорогой, держи свой кофе. Хороший.
- Прекрасный запах, я спросить хотел... У вас есть же номер Юли. Поделитесь?
- Понравилась?
- Очень, - признался Иванцов.
- Саша, дорогой, что я тебе скажу. Таких как ты, знаешь сколько сюда приезжают? Не все в мою гостиницу, но вообще, россиян? Много. Не все они знакомы с Юлей. Но все, кто знаком - просят ее телефон. Думаешь, я хоть одному дал? Нет. Ты завтра сядешь на автобус и уедешь в Россию.
- Я на передок...
- Хоть и на передок. Тем более, что на передок! Вскружишь голову девчонке и погибнешь, - на этих словах Армен Ашотович перекрестился. - И что ей потом делать? Нет, дорогой, не дам я тебе ее телефона. Старый ты для нее и негодный. На мой взгляд. Если она решит: сама даст. Мужчина ты или нет? Сам свою крепость завоевывай.
От такого нападения Иванцов несколько ошалел.
- Извините, Армен Ашотович.
- Ты пей, Саша, пей. Остынет, будет невкусно.
Иванцов спустился в свой бункер, там уже допил кофе, еще покурил, затем переоделся под жару и поехал в поисковый музей. Поехал на такси, в машине попытался разговорить таксиста, но не получилось. Молчаливым оказался. Не выспался, что ли...
А ракет у музея не было. Зато как раз подъехал дядя Толя. Не изменился. Такой же основательный, заросший, для незнакомых суровый, для своих - предобрейший.
- Здорово!
- Сам ты здорово!
И обнялись. Со стороны, они забавно, наверное, смотрелись. Пат и Паташонок. Ушастый эльф и крепкий гном.
- Слушай, а где ракеты? - спросил Иванцов.
Ракет и впрямь не было. Ни одной.
- А МГБ приезжало.
- Зачем? Изъяли как оружие, что ли?
- Нет, как вещественные доказательства.
- Ага...
Щелчок и все понятно. Вещдоки для следствия. Для следствия по военным преступлениям Киева. Значит, что-то движется в подводной толще этой войны. Но что именно - никто не знает, тем более Иванцов. Через таких как он лишь вбрасывают нужную информацию, а не делятся истиной. Так что, вполне может быть, что бывшие сбушники решили улики уничтожить. Хотя, это уже конспирология.
- Вот даже как.
- Пойдем в музей, там прохладно.
Пошли в музей, да, там было прохладно.
- Чего нового, дядя Толя?
- А вот экспозицию делаем по Первой мировой и гражданской. Больше по гражданской, конечно.
- О, це дило. Покажь.
Да, Луганску, конечно, досталось. Досталось и Первой гражданской, и Великой отечественной, и Второй гражданской войнами. Не Сталинград, конечно, не Ленинград, но разве можно устраивать чемпионат по человеческим страданиям? Вопрос риторический. И каждый, кто такой чемпионат устраивает, оказывается, в итоге, просто сволочью.
В зале с трофейными экспонатами украинской армии одну стену выделили под шашки, револьверы, бомбометы, пулеметы, гранаты времен гражданской. Вот тебе первая гражданская, вот тебе вторая. Тут второй Рейх помогает белым, там четвертый бандеровцам.
А оружие? А что оружие? Какая разница, чем вооружен нацист - 'Маузером' или 'М-16'?
Дядя Толя серьезно и обстоятельно, как полагается морийскому гному, рассказывал о каждом экспонате. Вот колесо тачанки, которое нашли в таком-то селе, купили у какого-то мужика за бутылку. Тачанка немецкая. В смысле, не военная, а колонистов. Рядом с тачанкой - 'Максим', копаный, с Великой отечественной. А бомбомет, хоть и реконструкция-новодел, но пусть будет.
За чаем перешли к более прозаичным вещам.
Парламент ЛНР так и не приступил к рассмотрению закона о поисковиках. Но готовится, вроде.
Иванцов смеялся:
- Дядя Толя, готовься. Как только примут закон, задолбаешься с бумагами. Отчеты, заявления, уставы, протоколы эксгумации на восьми листах. Еще зубы заставят сдавать.
- Чьи? Мои? Так у меня своих уже нет.
- Бойцов, на генетическую экспертизу.
- Ну и ладно. Накопаю на любой вкус. И на любой укус. Лишь бы работать не мешали.
- Вмешиваться будут в каждую мелочь. И постоянные проверки от фейсов, от милиции. Ну, от полиции. И чиновники.
- Да было уже при хохлах.
- Хохлу сто гривен дашь, и он доволен. А русским лучше не совать. А сколько совать: у тебя столько денег не будет. Так что лучше документы один раз сделать, сохранить на компах, а потом только даты менять. Вас же все равно на российское законодательство переводят. Так что заранее готовь. И, кстати, я тебе русские документы привез. Держи, - протянул Иванцов дяде Толе флешку.
- Дякую,. Я тебя сейчас за это чаем пытать буду. Пойдем. И давай, рассказывай за здоровье и прочее.
В соседнем кабинете они сели за стол:
- Дядь Толь, давай о здоровье не будем. Не хочу я. Надоело. Сам с сердцем недавно валялся, тоже не делишься.
- Понимаю. И все же, в целом?
- Знаешь, жизнь как круг стала. То ли так хорошо, что аж плохо, то ли плохо так, что все хорошо. Сам не понимаю.
- Время перемен?
- Да, время перекрестков. Надо бы выбирать, куда двинусь дальше....
- А все дороги к одному. Молодеем же с каждым днем.
- То то и оно. Слишком мало времени, чтобы еще раз накосячить.
- И это мы еще трезвые, - засмеялся дядя Толя. - Слушай, дело есть. Сегодня в четыре дети придут. Может быть, расскажешь им об Одессе?
- Поисковые?
- Поисковые.
- А возраст?
- Четырнадцать же.
- Ну этим можно.
Хотя Иванцов терпеть не мог выступать перед детьми, тем более, о втором мая. В России не любил, потому что чертова гуманизация с ее правами ребенка. Педагоги тщательно следили за тем, чтобы психика ребенка не страдала. Сплошное сюсюканье и ми-ми-ми. Впрочем, самих педагогов за это сверху имеют. Ой, не дай Бог, двойку получит обормотик. Совершенно не готовят к реальной жизни. Нельзя про нацистов рассказывать. Страшненько.
А вот в Луганске. Эти дети и сами все знают. Они пережили четырнадцатый год. Их не шокируешь кровью.
И все равно - надо рассказывать и тем, и другим. Чтобы знали, чтобы по капле доносить, чтобы поняли. И помнили.
- Согласен. Только надо к Глебу мне еще заскочить.
- В ЛИЦ?
- Так он тут рядом.
- Я знаю. Так что, спасибо за чай, я к нему сбегаю и обратно.
- Давай!
И Иванцов пошел на выход, где столкнулся с очередной группой экскурсантов. Эти были необычные. В заношенной, не парадной форме. Пыльные, грубо загорелые и обветренные лица, пальцы в заусеницах и с черными ободками под ногтями. Совсем недавно Иванцов возвращался точно таким же, с диковатыми глазами. Понятно, откуда...
ЛИЦ - луганский информационный центр - находился недалеко от поисковой базы. Хотя тут, в Луганске, все недалеко. Город же маленький. До войны - полумиллионник. А сейчас... Сейчас тысяч двести, может быть, двести пятьдесят. И порой не знаешь - уехали твои соседи или погибли. Кто эту статистику вел в дни и месяцы блокады? А если и вел - кто ее объявит сейчас? Хотя, по мнению Иванцова, надо бы озвучивать эти числа. Паника возникнет? Паникеры уже давно уехали. А те, кто остался - тот остался навсегда. Куда поедет Глеб, например? Или дядя Толя? Или Юля?
Нет, эти упрутся, но не поедут. Люди-терриконы - если они что-то решили, то переубедить их невозможно. Втемяшилось так втемяшилось. Шахтерская культура.
Даже если ты сам не был под землей, то вокруг тебя такие люди, которые там работают. И они своим поведением, своими примерами, своими способами решения проблем создают общество в котором ты живешь. Шахтерское общество. И либо ты играешь по его правилам, либо оно выдавливает тебя, как занозу. Вот поэтому простой учитель, или мелкий торгаш, или даже военный: здесь, в Луганске, они больше похожи на шахтеров. Жестами, повадками, взглядами. Или это война так повлияла на людей? Хотя война и шахта: они похожи. Каждый спуск под землю может стать последним. Особенно в годы хохловладычества, когда хозяева шахт выжимали из людей и земли все возможное. А если выжимать было слишком затратно - выгоняли людей на улицу, а шахту до последней балки пилили на металлолом. И в последнюю очередь бизнюки думали о технике безопасности. Не о своей, о своей как раз думали: бронированные джипы да взятки нужным людям. Один из ополченцев рассказывал, смеясь:
- Я как-то в завал попал. Один. Ну шо делать. Жду. Тормозок с собой. День жду, второй жду. Третий жду. Да, да. Тормозок кончился. Вода кончилась. Воду со стен слизываю, с конденсата. Да, да. Через две недели пробились до меня. Так хозяин шахты за прогулы уволил. Да, да.
Как говорят классики, рассол определяет вкус огурца. Но тем человек и отличается от огурцов, что может вкус рассола изменить и даже банку разбить.
А Глеба на месте не оказалось, усвистал куда-то. Где-то кто-то обстрелял ОБСЕруш. Жертв нет, но у европейцев немедленная паника случилась. Наверняка, обстреляли с украинской стороны, а обвинят войска ЛНР. Обычная практика. Иванцов вместе со всеми жителями Луганска не без основания считал ОБСЕруш - украинскими шпигунами.
Впервые в своей жизни под минометный обстрел он попал как раз после приезда ОБСЕ на позиции. Это была его первая ротация, он валялся в блиндаже и засыпал, когда они приехали. Походили по позициям, поснимали-пощелкали, поулыбались. Главарь банды здоровался со всеми за руку. Иванцов запомнил как его фамилия. Лемке. Когда он тянул руку и улыбался, глаза его были равнодушны. Когда он называл свою фамилию, казалось, что ты попал в гестапо. Гестаповец Лемке: зер гут, шварце тодт, штейт ауф, руссише швайне, хенде хох, партизанен, герр оберст, ферфлюхте швайнехунде. Все это всплывало из детской памяти, когда этот Лемке смотрел на тебя рыбьими глазами.
Через пятнадцать минут после их отъезда начался обстрел. Украинцы били по тем точкам, что фотографировал и осматривал гестаповец со своими подсвинками. Били минами. Неторопливо. Раз в двадцать секунд прилетал подарочек. Свист начинался с ноти 'си'. Тонкой, воздушной ноты - ноты основания мира. Затем звук понижался, понижался по всей гамме и, наконец, финальный аккорд. Самое противное то, что от мин трудно спрятаться. Эти суки валятся с неба практически вертикально. И если траншея, да любое углубление может спасти от снаряда, то мина может прилететь с неба в самый узкий окоп. И ничего ты с этим не сделаешь. Можно только лежать и ссаться под себя. Что Иванцов и делал под первым своим обстрелом. Ну еще молился. А шо? Может некоторым западло молиться и ссаться одновременно, а другим вот не западло. Как ни странно, потерь не было, если не считать пробитый осколком радиатор командирского 'Уазика'. А еще в тот день Иванцов понял, зачем нужна каска. Чтоб башню не пробило всякими камешками и деревяшками, поднятыми вверх взрывами. А Лемке... Сволочь эта, ваш Лемке. Но ничего с ним не сделаешь.
Так. Глеба нет на месте. Можно прогуляться по дневному Луганску.
Окна, перечеркнутые пластырем и скотчем: на них никто не обращает внимания. Обстрелов нет с февраля четырнадцатого, но передовая всего в шестнадцати километрах, начаться может каждый день. Работают рестораны и кафешки, торгуют крафтовым пивом из России. Посетителей нет, возможно вечером будут. Есть комплексные обеды: сто двадцать рублей. Борщ, картошка фри с бифштексом под яйцом, чай, сок, квас на выбор. Квас тут так себе. Вода слишком мягкая и нет насыщенности вкуса. А вот молочка, почему-то, хорошая, нравилась Иванцову. Обязательно надо будет заехать в Стаханов и выпить там литр молочного коктейля. Там еще стоит советский аппарат: гудит как вертолет на взлете. И фея-разливальщица владеет древним секретом: молоко для коктейля должно быть ледяным, словно из норвежской пещеры. Иначе получится жидкое мороженое с тягучими комками. Вместо ледяных игл, пронзающих нёбо и язык.
А вот сгоревшая аптека, стадвадцатидвух-миллиметровый снаряд разорвался в витрине. Дом не рухнул, нет. Аптеку же заколотили досками, так и стоит. Здесь много пустых помещений: разбитых, убитых, брошенных. Их не заметно, на первый взгляд. Но, когда начинаешь присматриваться, понимаешь - вот она война.
И не все надо ремонтировать. Как оставили шрамы на одном из всадников Клодта в Ленинграде, так и здесь надо законсервировать следы украинских осколков на памятниках Луганска. Что бы тыкать ими в нос тем, кто говорит о русском терроризме. Почему во Львове, Киеве, Запорожье все спокойно? Потому что их не обстреливает украинская армия. Вот и весь ответ.
Людей почти нет на улице Советской. И очень интенсивное движение автотранспорта. Одна машина в полминуты. Дорогу можно переходить на любой свет. Но Иванцов дожидается зеленого на пешеходном переходе. Есть что-то такое аристократическое в исполнении древних, уже забытых правил и традиций. Впрочем, традиции традициями, а тот первый минометный артобстрел быстро научил его пользоваться ремнями безопасности: надо очень быстро покинуть машину при обстреле и заныкаться в любой ямке. Хотя, честно говоря, резко вырастает шанс убиться нахрен в какой-нибудь нелепой и банальной дорожной аварии. Но это война и стопроцентно спасательных рецептов здесь не знает никто. Ты можешь выжить под страшнейшим артобстрелом и помереть от инфаркта на следующий день после ротации. Гарантии здесь никто не дает.
На поисковой базе уже собрались парни и девчата. Юные совсем. И тут, вдруг, Иванцов осознал нелепость ситуации. Он отозвал дядю Толю из кабинета:
- Слушай, я же одет как попугай для такой встречи.
Дядя Толя не понял:
- Нормально ты одет, что за...
- Пластмассовые тапки, шорты до колен и эта футболка - нормально?
- А что с футболкой не так?
Иванцов пояснил дяде Толе что не так. На синей футболке желтыми буквами было написано по-немецки: 'Мне сорок лет. Я плохо слышу. Плохо вижу. У меня нет своих зубов. У меня не стоит. Но я все равно счастлив!'.
- Как-то несолидно. Ты б вчера предупредил, я бы хоть форму надел.
- Ой да ладно, сейчас дети английский учат. Кто что поймет? И вот это... По городу тебе не стремно в таком щляться, а тут он застыдился.
- Да нет, не стремно. Элемент, так сказать, самоиронии.
- Ну вот тогда и иди выступай в этом элементе. Молодежь нынче пошла серьезная, умнее нас, циничнее. Они такого в контактах своих насмотрятся, что твою футболку они просто не заметят. А если и заметят, то одобрят. Как самоиронию.
И впрямь, не заметили, когда Иванцов и дядя Коля вернулись в кабинет.
-Телефоны убрали! Я сказал, убрали телефоны.
Нехотя, особенно пацаны, стали убирать свои гаджеты в карманы и рюкзаки. Вот да, привязаны они к этим поводкам. Да почему только они? И мы тоже.
- Знакомьтесь, товарищи бойцы, - дядя Толя так называл своих воспитанников. - Знакомьтесь, перед вами человек-легенда поискового движения России, писатель и журналист, ныне боец Народной Милиции нашей республики, Александр Иванцов.
Никакого отклика в глазах детенышей 'человек-легенда' не увидел. Оно и понятно. Они сами живые легенды, эти детишки. Только еще не догадываются об этом.
- Помните песню 'Меня нашли в воронке'? - продолжил дядя Толя.
- Да, - оживились щенята. - Помним, мы же с ней выиграли конкурс патриотической песни в прошлом сентябре! Это, правда, вы написали?
- Правда, я, - нахмурив брови, чуть кивнул Иванцов. Злобный демон, неизменно просыпавшийся в такие моменты, тут же шепнул ему: 'И больше ты ничего не написал, п-писссатель!' Чего этот личный демон любил так коверкать именно это слово - Иванцов не знал.
- Сегодня Александр...
- Без отчеств, все свои же, - не любил Иванцов обращение с отчеством. Не хотелось стареть. Хотя, заяви он детишкам, что видел Брежнева живым, им бы показалось, что это где-то между динозаврами и пирамидами Египта. Все, что было до их рождения - невероятно далекое прошлое, при этом перемешанное в большую кучу.
Хорошо, сегодня нам товарищ Александр расскажет о событиях второго мая в Одессе.
Второго мая в Одессе. Опять переживать этот день, переживать и рассказывать, стараясь смягчить для детей то, что им знать не надо. Но ведь эти дети уже видели кровь на качелях и спортплощадках, разорванные трупы на пешеходных переходах и у детских садов. Разве может повредить их психике еще один рассказ об украинских нацистах? Может быть, это не так и страшно, как кажется Иванцову и другим взрослым, старательно хранящим детские души? Вот хранили их хранили, из таких сохраненных и получили 'Правый сектор, разве нет?
Иванцов выдохнул и начал рассказ...
ОДЕССКАЯ ИНТЕРЛЮДИЯ
Вроде бы и жарко на улице, а вроде и прохладно, когда начинал дуть ветер с моря. Поэтому Иванцов надел кожанку, если что, расстегнуть можно. Да и если там, в центре, серьезный замес, то кожанка чуть смягчит какой-нито удар. Хорошая куртка, американская, похожа на полицейскую. Броник бы, конечно, не помешал, но чего не было, того не было. Бейджик прессы повесил на шею, но пока спрятал под кожанку. Ну и стандартный набор - фотик, ноут, несколько флэшек, смарт.
Иванцов не работал на какое-то конкретное издательство, но ему платили за блог. Но платили за то, что он хотел писать. История, психология, политика - стандартный набор стандартного креакла. Тем более, что писал-то он, но темы и информацию ему подбирали 'негры'. Он только обрабатывал ее в своем фирменном стиле. Иногда стебном, иногда пронзительно-тоскливом. Слезы выжимать он умел. Профессионал, чо. Новое поколение стрингеров.
Такси прибыло быстро - старая 'шестера' с георгиевской ленточкой на зеркале. Иванцов забрался на переднее сидение. Поехали по Люстдорфской.
- И шо там за центр говорят?
- Шо, шо. Пидоры понаехали, наши на Куликово собираются, щас махач будет, - ответил таксист.
- Серьезный?
- Я тебе отвечаю, серьезный. Будут трупы, вот увидишь.
- Надеюсь, уродов. Откуда они?
- Та разные, суки. Я вчера возил от вокзала - харьковских понаехало, уууу. Да и других есть. Я тебе отвечаю, какие-то в Лукьяновке лагерем стоят. Я не видел, но на Привозе говорят. Приехали и бегают. Бегают и кричат славу Украине. А где здесь Украина? Ты ее видишь? Проспект Жукова, а не Шюхевича. Тут Одесса, прекрасный город, а эти Украину понастроили вокруг Мамы. Они приехали свои порядки строить. Оно мне надо? Та куда-ты сволочь тормозишь! Не видишь, мы едем немного воевать! - заорал он в полуоткрытое окно.
Выехали на Пушкинскую. Иванцов хотел доехать до Дерибасовской, но милиция перекрыла центр. Пришлось выйти на Жуковского. Таксист еще кого-то обматерил, на этот раз в телефон, лихо развернулся, не обращая внимания на ментов, и умчался обратно. Его 'шаха' так чихала двигателем, что казалось, должна была вот-вот развалиться. Ан нет. Пердела да ехала.
Иванцов шел в сторону Греческой площади. Оттуда доносился глухой гул - так ревет толпа. Неоднотонно, нет. Гул то усиливается, то спадает, то взрывается радостным воем, то, скуля, почти исчезает. Толпа: живой организм, со своими законами и своей анатомией. Если взлететь на вертолете над толпой, то можно увидеть ее центральное ядро, полупрозрачные мембраны, даже митохондрии. Ядро толпы тянется к объекту внимания, обтекает его и готовится жрать, жрать. У толпы нет разума, если ей не управляют. А ей легко управлять. Внутри такой толпы человеки-вирусы. Если их отметить, ну, например, красными куртками - сверху хорошо будет видно, как они снуют туда-сюда, подталкивая толпу к еде. Человек в толпе безумен. Он готов на такие поступки, которые никогда бы не позволил себе в нормальном состоянии. Интеллект в толпе стремится к минимуму. И вот люди начинают бить витрины просто так, выламывать булыжники, зачем-то таскать палки, скамейки и покрышки, строя нелепые баррикады. Толпа моментально заражается различными эмоциями, причем, одновременно. Страх, паника, ярость, гнев вызывают судороги у этого животного и оно мечется из стороны в сторону, грозя раздавить, в том числе и организаторов. У человека в одиночестве тоже бывают приступы и паники, и гнева. Но когда он видит и чувствует лица таких же как он, его чувства усиливаются вдвое, втрое, вчетверо. И другие видят усилившуюся его ярость, и растет их гнев. Реакция циркулирует, циркулирует как в воронке. Растет ее скорость, напор, мощь. Ударить бы водометами по этой толпе, заставить этот мощный, но непрочный организм развалиться на мелкие части.
Но у милиции в тот день не было водометов. У большинства из них не было даже дубинок, не говоря уж о табельном оружии. Брюки, короткие рубашки да фуражечки - вот и все оружие против огромной толпы. У немногих были щиты. Те стояли в первых рядах вместе с куликовцами. Падали тоже вместе.
Иванцов растерянно смотрел, как мимо вели молодого пацана в милицейской форме. Фуражки на нем не было, руками он закрыл правый глаз. Из-под рук вытекала кровь - спокойно так текла, но уверенно. Синяя рубашка неотвратимо наливалась красным. За ним бежали медики с носилками. Рука свисала с них и болталась в такт шагов.
На Иванцова никто не обращал внимания: он был безоружен и никуда не бежал. Со стороны он казался всем слегка испуганным, нервным обывателем. Такие погибают случайно. Или попадают под горячую руку. Ну то такое.
Выскочив на Греческую, Иванцов обомлел. Он увидел каменное небо. Натуральное каменное небо. Стрелки майдана бежали ручейком. Выхватываешь из кучи камень, бежишь, набираешь скорость, метаешь, бегом возвращаешься, и так несколько кругов, потом на отдых. Бегают несколько рядов по несколько десятков человек. Камни в воздухе висели постоянно. В это время стрелков прикрывали щитоносцы, отражая немногочисленные ответы куликовцев.
Возле одной из тумб отдыхал один из дружинников. Лицо его было закрыто арафаткой, но несмотря на это Иванцов узнал приятеля:
- О, Андрюха! Привет! Как вы тут?
- А, Санчес... - парень стащил платок, утер рукой влажный лоб. - Черт его знает, как мы тут. Куда-то народ весь делся. Нас тут сотни три всего. А этих тысячи понаехали.
В районе Соборки что-то бахнуло. Андрюха отмахнулся:
- Петардами швыряются у себя. Дух поднимают. Но на всякий случай, будь осторожен: муйдауны скотчем обматывают их. А между слоями скотча обломанные зубочистки. Если попадет несколько десятков таких заноз - хирург замучается искать. Рентген их не берет. Не глубоко, конечно, попадают, но несколько десятков. А это, на минуточку, немного больно. Так что, держись подальше от них. Все, мне пора.
Андрюха поднялся, натянул арафатку на лицо, взял фанерный щит, зашагал было в сторону шеренги милиционеров и куликовцев, но вдруг обернулся:
- Сань, сбегай на Соборку, глянь, шо там упыри думают. Держи вот ленточку, шоб не палиться. - Андрей протянул Иванцову желто-голубую ленточку. - Трофейная.
- У меня есть. Я еще в марте у Дюка ее надыбал.
- Давай через Дерибасовскую, там спокойнее.
Ни Андрюха, ни Иванцов не знали, что больше они никогда не увидятся. Андрюхи не будет ни в списках погибших, ни в списках арестованных. Длинный и носатый одессит просто исчезнет. Заявления о пропаже не примут новые украинские милициянты.
А пока Иванцов быстрым шагом шел к Дерибасовской мимо торгового центра 'Афина'. Возле него стоял микроавтобус с надписью 'Донбасс-Одесса. Вместе мы сила''. Когда он выскочил на самую знаменитую улицу Одессы, на его груди уже болталась жевто-блакитная ленточка. Георгиевская лежала во внутреннем кармане курточки.
А на Дерибасовской народ активно снимал происходящее, сидел на заборе городского сада, пил пиво на летних площадках 'Пивного сада' и 'Фанкони'. Мимо пробегали какие-то невменяемые люди в камуфляжах немецкого типа и хрипло орали: 'Москали человека убили!'. При этом они махали руками словно крыльями. Создавалось впечатление, что в Одессу прилетело племя каких-то безумных птиц с окровавлеными клювами. Только вместо крови красно-угольные повязки.
Возле памятника Утесову в Иванцова вцепилась обеими руками жирная тетка. Безумным взглядом она впилась в лицо Сашки:
- Где у вас тут Соборка??? Там раненые, там сотни раненых, им нужна моя помощь!!! - в руке она держала пакетик, из которого торчала вата.
- Где, где... Прямо! - до Соборной площади было метров двести по прямой. Ни один одессит, или хотя бы турист, приехавший в Маму второй раз не задали бы этого вопроса.
Тетка, смешно ковыляя по брусчатке, побежала в сторону площади. Тонкое бледно-розовое платье в обтягончик: чисто поросенок Фунтик. Она бежала, размахивая кульком, из него падали куски ваты. Их поднимал ветерок, но летающие комочки тут же затаптывали тяжелые берцы мирных болельщиков.
Чем ближе к углу Дерибасовской и Преображенской, тем больше было этих ультрас. Одни в шортах и с голым торсом: футболки или тельняшки намотаны на голову. В руках палки, дубинки, биты, железные прутья. Другие в полной экипировке: каски, флектарн, берцы с вшитыми в носки металлическими пластинами, щиты, в том числе и 'беркутовские', и опять: дубинки, но уже с гвоздями, заостренные палки, а у некоторых и 'вогнепальна зброя'. По крайней мере, один, скалящийся мелкими зубами, с обрезом мимо прошел. Спустя какое-то время, Иванцов узнает оскал на фотографиях из зала суда, где его, убившего, как минимум, трех человек, признают патриотом Украины и отпустят на все четыре стороны. В отличие от тех, кто не убил никого, но сидящих в СИЗО уже четвертый год.
На углу же Дерибасовской и Преображенской лежал труп. Крови было мало. Труп был накрыт простыней. Время от времени его зачем-то перетаскивали с места на место. Милиции рядом не было, а медиков 'Скорой' почему-то к трупу не подпускали. Бригада, сев кто на корточки у автомобиля, кто на дверную ступеньку, мрачно курила, не глядя на людей.
- Мужики, что случилось? - подошел Иванцов к медикам.
Фельдшер, или кто он там, знаков различия же на них нет, так вот: фельдшер выплюнул бычок и, не глядя на Иванцова, забрался в машину. Водитель просто захлопнул дверь. Пришлось спрашивать у майдаунов:
- Хлопцы, що робите? - мовой Иванцов не владел, но тут отдельная фраза вдруг вспомнилась. Слава Богу, на москальский акцент никто внимания не обратил. Впрочем, в Одессе все с таким акцентом...
- Що, що, сепары нашего убили, - раздраженно ответил один из полуголых хлопцев.
- Как? - перешел на русский Иванцов.
- Ну как, как. Подкрались и в спину выстрелили.
- И никто не заметил?
- Не...
Иванцов оглянулся. Куликовцы стояли в переулке вице-адмирала Жукова. Перед ними в три ряда милиционеры со щитами. Затем уже Дерибасовская с зеваками, затем Горсад и стеклянные витрины пивного ресторана. Это получается, кто-то из толпы куликовцев выстрелил из-за спины строя милиции? Тогда пуля вылетела на Дерибасовскую, свернула под углом в девяносто градусов направо, и, огибая, праздношатающихся туристов как манекены, понеслась в сторону Соборки, где и нашла подходящую жертву. Бред какой-то. Как и бред то, что якобы невидимый боевик подкрался вплотную к жертве с Калашом-Веслом под плащом, скоренько пульнул и так же незаметно скрылся.
Если бы у бойцов Куликова поля был хоть один настоящий АК, и они бы открыли огонь - ни одна пуля не прошла бы мимо. Следственная группа не найдет ни одного следа от пуль по направлениям от куликовцев. Зато массу следов от шрапнели над 'Гамбринусом' - это убивали безоружных милиционеров и антимайдановцев.
Обойдя лужи крови, Иванцов вышел на Соборную площадь. Колокола молчали, зато били барабаны. 'Путин - хуйло! Ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла-ла!' Под треск барабанов выходили на площадь со стороны Садовой шеренги мирных ультрас. В бронежилетах и касках. Ботинки высекали искры подковками. Шли слаженно, в ногу. На жовто-блакитных нарукавных повязках у некоторых были нарисованы нацистские зиг-руны. А у некоторых надпись - 'Дивизия СС 'Галичина'. По-украински, конечно.
-Бачиш? - закричал кто-то за спиной. -Це нашi. Двадцять перша сотня Майдану! Iвано-франкiвськi! Зараз будуть сепарiв вбивати!
Колонны молниеносно разворачивались в коробочки, готовясь к штурму Греческой площади. Грамотно их в лагерях тренировали. Зря мы не верили. Иванцов начал дрожащими пальцами набирать СМСку. 'Идут штурмовать по Греческой. Боевики, не фанаты'.
Галичане. Неведомое горное племя, называющее себя истинными украинцами. Но поставь галичанина рядом с крымским татарином - не отличишь тюрка от тюрка. Впалые смуглые щеки, крючковатые носы, блестящие, как сливы, близкопосаженные глаза, узкие подбородки. На круглоголовых, белобрысых киевлян они похожи как черный кофе на белую сметану. Смесь тюрок и поляков, немцев и венгров, прожившие в рабстве пять сотен лет. Им запрещали входить в города, учить детей родному языку, молиться Богу предков - и они забыли себя, рабье племя. А когда им дали в руки оружие из захваченных арсеналов воинских частей и областных УВД Западной Украины - они решили, что свободнее их на планете не существует. Человек всегда кричит о том, что ему не хватает. Голодный о еде, одинокий о любви, раб о свободе.
Иванцов выбрался из толпы, ускорил шаг в сторону переулка, где только что стояли наши.
И едва не споткнулся о стайку милых девчонок, разливавших бензин прямо посреди Дерибасовской. Разливали не спеша, без суеты. Иванцов достал камеру, начал снимать. Старшая из дивчин, улыбнулась ему: 'Привет!' И не будет потом дня, не будет ночи, чтобы Иванцов не жалел об одном: надо было бросить спичку в лужу бензина...
Вдруг, краем глаза, он увидел мельтешение: проехал какой-то автобус. Развернувшись, он увидел, как милиционеры стали спешно грузиться в этот автобус. Растерявшиеся куликовцы опускали щиты, глядя как их союзники покидают поле боя. Мгновение и три сотни бойцов Куликова поля остались один на один против четырех тысяч привезенных в Одессу харьковчан, киевлян, ивано-франковцев, днепропетровцев, даже грузин из майданного подразделения 'Сакартвело'.
Заготовленные девочками бутылки полетели в куликовцев. Те, уворачивась от коктейлей Молотова, начали отступать к торговому центру 'Афины' - круглому стеклянно-бетонному уродцу. Вот заполыхала машина 'Донбасс-Одесса'. Появилась пожарная машина, но на нее тут же забрались бабуины с палками, вытащили водителя и застрелили его, пожарный же расчет пинками отогнали от машины. Странно, но толпа не бросилась штурмовать здание, в котором спрятались куликовцы. Толпа материлась, прыгала, орала 'Русских на виселицу' и 'Украина превыше всего', трясла дубинками. Но ни одного камня, ни одной бутылки не полетело в витрины магазинов. Какой-то придурок разбил все же дверь и попытался полезть внутрь. Но его тут же схватили свои и оттащили назад. Разбитые стекла порезали придурка и его отвели в тыл.
Завибрировал телефон:
- Санчес, как там обстановка?
- Андрюха, ты где?
- В 'Афине'.
Сквозь грохот толпы было трудно разбирать слова, а тем более, говорить. Иванцов сглотнул. Он увидел Немировского - губернатора Одессы. Тот стоял с двумя бугаями в черных очках и тоже с кем-то говорил по телефону. В навороченной экипировке и американских кепках, они держали в руках винтовки, больше похожие на тяжелые бластеры из фантастических фильмов. Ни одной гримасы, ни одного движения, словно терминаторы. Иванцов понимал, что достаточно одного шага в сторону губернатора, и его размажут как картопляник по сковородке.
- Сейчас вас будут убивать, - как можно спокойнее сказал Иванцов.
- Твою мать...
Сказал и ошибся. Иванцов не знал, о чем и с кем разговаривал Немировский.
Но через пару минут к одному из входов 'Афин' вплотную подъехали воронок и автобус. Из автобуса выскочили 'космонавты', окружили воронок, не давая к нему подобраться евромайдаунам. Впрочем, те особо и не набрасывались на машины.
В этот момент кто-то положил руку на плечо Иванцова. Он вздрогнул, оглянулся.
- Генка, фу, черт полосатый, напугал...
- Живой?
- Целый...
- Куда наших повезли, не знаешь?
- Откуда... А ты как?
- Ушел дворами, сделал крюк. Я же тут родился, каждый закоулок знаю. В отличие от этих.
С Генкой познакомились еще до майдана: тот торговал крымским вином. В начале он даже поддерживал еврошабаш. Янук- вор и все такое. Реально задолбали поборы участковых и прочих чиновников. Ничего нельзя было решить без взятки. Иногда конвертиком, иногда десятком бутылочек. Сдуру повез пару бочонков в Киев. Но увидев, что там творится, резко разочаровался. Оказывается, милых и добрых студентов только в стримах показывают. Сам же майдан заполонили какие-то бомжи, рагули да непонятная молодежь под флагами со свастикой и портретами Бандеры. А на сцене орали в микрофон те же люди из власти, которые никак не могли нажраться вдоволь. Денег им уже не хватало, требовали крови. Один даже себе кулю в лоб просил, шатаясь пьяным у микрофона.
'А шо так мало?' - спросил какой-то не то женственный сотник, не то мужественная сотница, когда Генка выгрузил бочонки. Когда же узнали, что он из Южной Пальмиры, то едва не побили, пообещав, что доберутся до клятых сепаров и москалей и там.
А когда уплыл Крым - Генка резко захотел уйти вместе с ним. Нет, бизнес тут не причем - каналы доставки остались, да и вино он брал у полулегальных торговцев. Просто понял, что нельзя продавать свою Родину за тридцать евро - стоимость визы в Европу. 'А Родина моя - Советский союз. Мой дед бандер гонял, что я с ними в одном строю стоять буду? Не могу. Не имею права. Янук, несомненно, овощ. Но это зло из ада'.
Он постоянно говорил, что этот ад выплеснется из Киева и адской вонючей волной заплеснет Украину. С ним соглашались, ему поддакивали, но никто особо не верил в это. Что Украина, по сравнению с Одессой? Тьфу, пустячок. Посмеивались, как всегда. И вот, на 'поездах дружбы', украинский ад приехал в новороссийскую Одессу.
- Ты гляди, опустело как! - огляделся Генка. Внезапно, евромайдановцы - и фанаты, и боевики, и примкнувшие местные кастрюлеголовцы куда-то исчезли.
- Бля буду, на Куликово поперлись. Давай за ними!
Вышли на Преображенскую, пошли вслед за беснующейся толпой, перешагивая через битые стекла и лужи крови. Вот разбитые окна какого-то бутика. Возле него топчется растерянная молодая продавщица, названивает кому-то. Ее трясет от страха. Вот в подворотне лежит человек, похожий на окровавленную отбивную. Над ним склонилась женщина и кричит в то, что раньше было лицом: 'Я же тебе говорила, никуда не ходи, никуда не ходи! Куда ты поперся, старый дурак!'. Наверное, она уже вызвала скорую?
Бьют, ломают, крошат без причины - просто так. И ни одного патруля. Попробуй открыть какой-турист бутылку пива: они были бы тут как тут, снимая полтинничек, а с дураков и соточку гривен. А тут - никого. Языком слизало. Только у здания областного УВД мнутся вдоль стеночек пузаны с полковничьими погонами. Рядом памятник погибшим в боях с бандитизмом ментам. 'Похоже, сегодня еще несколько имен добавятся' - машинально подумал Иванцов.
Воспользовавшись случаем, забежали за угол, туда толпа не заходила, в силу своей боковой слепоты. Разъяренная, она смотрит только перед собой. В магазинчике, как ни странно, открытом, взяли по бутылке пива. Между прочим, это еще и оружие, какое-никакое.
И оба, одновременно, звонили по всем знакомым телефонам, крича вполголоса: 'Уходите с Куликова! Толпа туда идет!' А в ответ уже кричали, что они ушли и уже горят палатки. Про то, что кто-то ушел держать оборону в Доме Профсоюзов, пока молчали.
Генка и Иванцов оторопели, когда вышли на Куликово поле. Орущая, визжащяя толпа, умело направленная командирами сотен, подогреваемая изнутри профессионалами, бесновалась возле сумрачного Дома Профсоюзов. Бывший обком КПСС равнодушно нависал серой громадой над площадью, глядя куда-то в сторону моря. В дубовые мощные двери летели коктейли Молотова. Двери нехотя, но разгорались. С крыши в ответ тоже летели бутылки, но изредка. Они падали на асфальт грязными кляксами. Их никто не тушил, они были безопасны для нападавших.
Чего не скажешь о горящих смесях на парадном входе в Дом.
Иванцов остановил одного из пробегавших мимо правосеков.
- Извините, можно вам задать вопрос? И сунул тому бейдж в нос.
Каска, обтянутая натовским камуфляжем на голове, очечки хипстерские на косоглазом лице, лицо замотано шарфом 'Черноморца'. И голосок такой... Педиковатый, как сказали бы невоспитанные люди. Ну или свободноевропейский, как сказали бы воспитанные. Иванцов был из первых.
- Да, конечно! - раздался тонкий голосок из-под сине-черного шарфа.
Иванцов включил камеру на видеорежим:
- Что вы скажете о происходящем?
- Мы одесситы, и со всей Украины съехались люди. Нам не нужна Россия, у нас уже есть страна. Нашу страну разваливать не надо. Они это здание не строили. И теперь его придется сжечь вместе с ними, потому что они к нам пришли с мечом на Соборную площадь
Затем он показал знак 'Виктори' и побежал в центр площади, где догорали палатки куликовцев.
- Давай разделимся. Я по часовой обойду здание, ты против. А может тебе смыться? Вдруг узнает кто из местных? - сказал Иванцов.
- Уйду чигирями, - буркнул Генка. - Да и местных тут нет. Смотри, мусора из Киева стоят, терки трут с металлюгами.
- Где мусора? - не понял Иванцов.
- Динамовцы из Киева. Приехали на чужие терки. Не по футбольным понятиям это.
- Ты шо, из фанов? - удивился Сашка.
Генка помялся и ответил:
- Уже нет.
В этот момент на площади раздались выстрелы. Стреляло несколько человек: толстый в синей рубашке и бронежилете поверх, длинный с дробовиком и еще двое с калашами-укоротами. Били по окнам: время от времени стекла еще советской эпохи лопались и звонко падали на асфальт. Тоже еще советский. Видимо, его клал малолетний косоглазый пидаренок до своего рождения.
А пламя разгоралось все сильнее. Дым уже валил из окон второго и третьего этажей. Языки огня уже вылизывали первый этаж. Стрелки били не по людям, нет. Они вышибали стекла, чтобы пожару было чем дышать.
- Все, идем, - они пожали друг другу руки, надеясь, что встретятся в этом же месте через... А кто его знает, через сколько.
Иванцов зашагал к правому флангу Дома, если стоять к нему спиной. Он щелкал, щелкал и щелкал, стараясь, чтобы в кадр попадали лица убийц. И делал короткие видео.
Начали раскрываться окна, из которых клубами валил черный дым. Из проемов стали показываться люди. Они вылезали на подоконники, на парапет между этажами. Кто-то терял сознания и тряпичной куклой летел вниз. Некоторые выживали, но их, с переломанными костями оттаскивали в сторону и запинывали до смерти. Или забивали железными трубами. В стоящих же на парапете летели камни. Кто-то удачно метнул бутылку с бензином, он разбилась над головой какой-то девчонки, у нее вспыхнули было волосы. Стоящий рядом парень, балансируя на полукруглом парапете руками погасил этот огонь.
Один парнишка вылез из окна на последнем этаже, схватился за провод, улегся под окном, из которого тоже повалил черный дым.
Горел главный проход. Горели холодильники с 'Кока-колой' в холле первого этажа. Горели стены, вернее огромные пенопластовые плиты, выкрашенные серым под сталинский ампир. Обугливались лакированные перила. На лестницах горели люди. Горели насквозь, до костей: их крики были слышны на площади. Они перекрывали рев бандеровской толпы.
И падали, падали, бросаясь из огненной смерти в смерть от избиений.
'Скорые' стояли шеренгой поотдаль. Медиков не подпускали к Дому. А рядом с ними стояла огромная колонна 'космонавтов'.
- Алена, ты дура? Это не наши менты, это не наши! - оттаскивала от колонны одна девчонка другую.
Иванцов все же подошел к ментам:
- Ребят, вы чего? Там же поубивают всех сейчас!
Крайний справа поднял забрало шлема и улыбнулся, глядя на Иванцова:
- Та нехай горят, москали сраные.
Иванцов так опешил, что аж отскочил. Нету на майдане нацизма, да... И в этот момент он вдруг увидел, что на пожаре нет... Пожарных машин. Ни одной.
Откуда-то с третьего этажа донесся отчаянный женский крик:
- Ребятки! Не надо! Я прошу вас, не надо!
Иванцов оглянулся, увидел как в здание со стороны правого бокового входа толпа правосеков и самооборонцев взломала уже двери и протискивалась внутрь. В смоченных масках и противогазах.
С тыловой части здания творилось тоже самое. Люди прыгали из дымящихся окон, там их добивали ногами и дубинками.
Но тут было и другое. Подъехала 'Швыдка медична допомога', Из нее выскочил фельдшер, к нему, внезапно, подбежал 'космонавт'. Из орущей толпы выскочил парень в тельняшке и шортах, на голове бандана, на груди желто-голубая лента. Иванцов, неожиданно для себя, схватился за четвертую ручку носилок. Побежали к Дому. Лежит в луже крови тело. Вроде бы мужское, но закопченное, не поймешь возраст. Переложили на носилки, 'космонавт' кому-то врезал в живот. И побежали...
'Бля, какой абсурд', - подумал Иванцов, когда они дотащили раненого до 'Скорой'. 'Откуда взялся этот милиционер? Нарушил приказ стоять и побежал вытаскивать раненого. Или этот, с ленточкой майданутых? Одни добивают, другие спасают'. И тут взгляд упал на свою ленточку, так он ее и не снял, жовто-блакитную. Может у этого парня под тельняшкой наша, колорадская?
Или просто человек нормальный?
Появились еще 'Скорые', еще люди стали помогать таскать носилки. А некоторые стояли вдоль коридора и старались пнуть, ударить тяжелораненых и обгоревших. Били по переломанным костям и ожогам третьей степени. По кашляющим кровью и потерявшим сознание. Били и по тем, кто таскал носилки.
Иванцов принялся за свою работу.
Генка куда-то пропал, что не мудрено в такой толпе.
Темнело. Иванцов обогнул здание, там где столовая. Навстречу ему вышло трое. Немецкий флектарн, немецкие каски, немецкий ремень с пряжкой 'Гот мит унс'. Захотелось схватиться за оружие. Но его не было.
Лежала какая-то девочка. Один из реконструкторов поднял ногу, поставил ее на голову. Второй его сфотографировал. Третий поржал. Молодцы. В эти сутки им можно все. Наверное, именно так им сказали кураторы.
А время тянулось и бежало. Тянулось время внутреннее - казалось, прошло всего лишь несколько минут. А внешние часы бежали с огромной скоростью. Слишком много события в единицу времени. Когда на твоих глазах погибают десятки людей и смотрят в твои глаза с безнадегой, а ты ничем не можешь им помочь... Ворваться в толпу без оружия и дать по башке одному правосеку - да, совесть твоя будет чиста, а смерть бессмысленна. Или стоять и бесстрастно фиксировать на камеру массовое убийство, а потом жить с этим?
Струсил, да. Струсил сжечь тех девок на Дерибасовской, струсил вцепиться в горло убийцам здесь, на Куликовом...
А на Куликово как раз подъехала пожарная машина. Вместо того, чтобы начать тушить пожар - уже догоравший, конечно, - пожарные развернули лестницу к вышке, на которой висел флаг Одессы, под ним русский, украинский и белорусский флаги. Ловкий и юный майдановец в советской каске вскарабкался по лестнице, сорвал три флага из четырех. Толпа радостно взревела, полетели в черное небо петарды. И рев молодых глоток:
- Ще не вмерла Украины...
Взявшись за руки, бесы скакали под гимн окровавленной Родины. Мелькали прожектора, горячий пепел Одессы вздымался вверх. В это самое время депутаты и журналисты радостно рассказывали друг другу, что совесть нации убила десятки приднестровских и русских наемников в одесском Доме профсоюзов. В это же самое время, в прямой эфир шел стрим Леши 'Скотобазы' Гончаренко, где он шарил по карманам трупов и доставал из них украинские паспорта.
Там погибли депутаты Одессы и поэты Мамы. Студенты и пенсионеры. Инженеры и конструкторы. Уборщица, пришедшая поливать цветы. Парень из Винницы, проходивший мимо. И много, много кого еще. И все они были гражданами бывшей Украины, стремительно превращавшейся в кровавый котел Европы.
Генку Иванцов так и не встретил, только получил СМС: 'Норм'. Домой добрался на такси, купил в круглосуточном бутылку водки, по дороге домой выпил половину из горла, но не опьянел. Дома попытался уснуть, но не смог в одиночестве.
А в шесть утра поехал обратно...
Алексей Ивакин
