Обречённость западной модели. Ростислав Ищенко
Многие в это не верят. «Почему вы считаете, что Запад обречён, если сами же указываете, что он ещё полон сил и готов бороться?» — спрашивают они. Правильно, кстати, поступают. Нельзя принимать на веру любую вещь. Из неосознанной веры рождается идеология, в свою очередь порождающая догматизм, останавливающая развитие и ведущая общество к катастрофе. Даже монотеистические религии, буквально требующие от своих адептов абсолютной не рассуждающей веры, не смогли добиться такого подхода, изменив этому требованию на высшем уровне (отцов церкви, пророков, апостолов, халифов, святых и т. д.). Истории буддизма, ислама, христианства, даже почти забытого зороастризма полны сведений о ересях, расколах, а на сегодня все они имеют несколько борющихся друг с другом вариантов. То же самое можно сказать и об идеологиях как о попытках внедрения светского суррогата религии. Даже формально принимая требование абсолютной веры, осознанно соглашаясь с ним, подсознательно человек ищет объяснений и доказательств принятой им концепции.
Мы неоднократно обсуждали доказательства финансово-экономической несостоятельности западной модели. Но эти доказательства не являются абсолютными. До самого последнего мгновения своего существования любая экономическая модель (любая система) сохраняет потенциальный шанс на реформирование. Он начинает сокращаться, едва достигнув пика, и в итоге начинает стремиться к нулю, но никогда не бывает абсолютно нулевым. В политике можно сказать «не получилось», но неправильно применять будущее время «не получится» без довеска: «возможно», «скорее всего», «с высокой степенью вероятности» и т. д.
Следующее доказательство, которое я собираюсь привести, носит духовно-нравственный характер. Оно также не является абсолютным, но дополняет экономические доказательства, демонстрируя неизбежность принятия западной элитой определённых как финансово-экономических, так и политических решений. В сумме доказательный потенциал, хоть и не становится абсолютным (в политике нет ничего абсолютного — работа с информацией позволяет изменять даже прошлое), всё же значительно возрастает.
В принципе доказательство лежит на поверхности и непосредственно связано с майданом как явлением. Те, кто сталкивался с данной технологией непосредственно, должны были обратить внимание, что на майдан выводятся самые разнообразные силы, от крайне левых до крайне правых, не просто активно сотрудничающие между собой, несмотря на идеологические различия, но иногда, а чем дальше, тем чаще, легко переходящие из одной идеологической секты в другую. Россияне же по причине релокации потенциальных лидеров российского майдана, так и не увидевшие это явление, смогли познакомиться с его последствиями в виде эмигрировавших в Россию украинских «лидеров майдана», не нашедших себя в постмайданный период.
Эти «лидеры», осуждая майдан за то, что он не признал их «величие», одновременно возвеличивают его за «дух свободы» (запомним это). Они отрекаются от всех «эксцессов майдана», которые материальны и к которым они непосредственно причастны, восхищаясь никому не ведомым «потенциалом майдана», которым не воспользовались, так как у них «украли победу». У большинства её «крадут» много раз подряд («народ не тот»).
В обыденной жизни в России, вдали от всяких майданов, они никак не могут прекратить сражаться, спокойно превращаясь из неомарксистов в националистов и обратно, из Z в анти-Z, из атеистов в «православных», «католиков», агностиков и вновь в атеистов, но «с Богом в душе». В общем, в них живёт майдан, они живут майданом, им «драйва» не хватает, и они от этого страдают, не имея возможности реализовать свою мечту о всеобщем признании себя любимых лучшими.
Это и есть объединяющая идея любого майдана, связывающая воедино представителей политических полюсов. Майдан не за социальную справедливость, не за национальное возрождение, не за европеизацию кого попало. Майдан за удовлетворение личной амбициозности. Все — и левые, и правые, и серо-буро-малиновые, вышедшие на майдан, — несостоявшиеся лидеры, надеющиеся получить лидерство из рук майдана. Поэтому сразу после его победы они разворачивают увлекательную борьбу пауков в банке, пожирая друг друга и забывая об «идеалах майдана», «заветах майдана», «целях майдана».
Майдан — сборище «маленьких человечков», желающих взойти не пьедестал, которого недостойны. Пьедестал у каждого свой: кто-то хочет страной управлять, а кто-то в мовном патруле ходить — главное, попирать ногами остальных «маленьких человечков», с которыми вместе на майдане стояли, но коих презирают, ненавидят и боятся, ибо видят в них конкурентов. Майдан — временное объединение эгоистов против более удачливых конкурентов, уже поднявшихся на верхние этажи системы и занявших там места, которые вышедшие на майдан считают своими.
Поэтому майданов может быть несколько, возможен и майдан «против извращения идеалов майдана», но в принципе достаточно одного майдана, а дальше «есть у революции начало, нет у революции конца». Прежние соратники могут пожирать друг друга до тех пор, пока последних не сожрёт новая поросль, тут же начинающая жрать своих.
О майдане и психических особенностях его адептов можно писать ещё долго. Но главное в «скромном обаянии» майдана заключается в том, что он является духовно-нравственной копией коллективного Запада в миниатюре. Его масштаб можно увеличивать до глобальных размеров или уменьшать до размеров семьи (первичной ячейки общества), но это всегда духовное нутро коллективного Запада в нынешнем его виде.
Именно на Западе родилась леволиберальная идеология, которую не случайно называют либерал-фашистской, ведь она объединила в себе антагонистические крайности: либеральное стремление к абсолютной свободе, крайним выражением которого стала анархия, и фашистскую концепцию «принудительного счастья». Насильственное насаждение свободы уже не оксюморон — это суть современного Запада. Современные либералы уже не готовы умирать за право своих оппонентов свободно выражать точку зрения, отличную от их собственной. Они готовы в неограниченных количествах убивать тех, кто не принимает их понимание «свободы». Их свобода не ограничена свободой другого, свобода — только то, что они считают свободой, и горе другому, если он с ними не согласен.
Майдан — чисто западная технология не потому, что «только ЦРУ умеет делать майданы». Техническая сторона дела известна и доступна всем. Но только с современным Западом, нанимающим нацистов, чтобы учить политических оппонентов «антифашизму», мясо майдана чувствуют духовное единство. Нынешние сторонники майдана будут прозападными до тех пор, пока Запад представлен Джонсоном, фон дер Ляйен, Макроном, Мерцем и прочими, даже Запад Трампа они не воспринимают и борются с ним, используя весь потенциал майданных технологий, а уж Запад Орбана и Фицо они готовы и вовсе разорвать в клочья.
Майдан, раз победив, умирает, но не сдаётся, искалечив Грузию, практически уничтожив Украину. Запад фон дер Ляйен и Кошту действует так же. Масса дефицитных ресурсов, которые могли бы быть использованы в интересах реформирования влетевшей в системный кризис экономики Запада, тратится на борьбу с прагматичной оппозицией. Тратится не потому, что страшно отдавать власть, можно было уступить её вовремя и на время и ничего не бояться. Для современных западных лидеров, как и для «лидеров майдана» (признанных и непризнанных), неприемлема сама идея признания ошибки. Они сами признают, что за всю свою никчемную жизнь счастливы были только на майдане. Представляете, насколько пуста была жизнь этих людей, если, попав на помойку (в прямом смысле этого слова — на майданах очень грязно), они почувствовали себя счастливыми, пока существовала эта помойка, а разошёлся майдан и счастье погасло, началась обыденная жизнь.
Майдан не приемлет ничего, кроме абсолютной победы, только так его адепты могут доказать всем своё «величие». Нынешние западные леволиберальные лидеры не могут отдать власть, признав своё поражение, так как это докажет, что они не «великие», что их идеи не могут быть реализованы, что общество их не любит. А они хотят, чтобы их любили, пусть и насильно («слуги излупят тебя плётками, и ты залюбишь меня как миленькая»).
Нынешние лидеры Запада не могут провести реформы сами, так как это противоречит их идеологии, но они не могут отдать власть другим, так как это противоречит их внутреннему убеждению в собственной сверхценности. Поэтому западная система обречена, не то чтобы у неё не было позитивного выбора — её лишают возможности сделать этот выбор. Европа согласна с выбором Зеленского — воевать до последнего, но не признавать поражение. Причём у них больше шансов развязать гражданскую войну внутри коллективного Запада, чем выплеснуть своё отчаяние во внешней агрессии. Но и последний вариант также вероятен.
Поэтому я пишу, что Запад не может победить, но это не означает автоматически, что мы победим Запад. Худший вариант — ядерная ничья в виде третьей мировой. В Шэньчжэне вероятность этого варианта была отодвинута «Большой тройкой», но пока всего лишь на микрон. И жертвы нарциссической идеологии майдана пытаются быстро отыграть потерянное.
Всё же будем надеяться на лучшее: не одна идеология, пытавшаяся силой насадить свободу и счастье, канула в Лету, пройдёт и эта. Главное, чтобы человечество дожило.
Ростислав Ищенко
Новостной сайт E-News.su | E-News.pro. Используя материалы, размещайте обратную ссылку.
Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter

