Исполнитель главной роли в фильме "Иди и смотри" Алексей Кравченко, режиссер Элем Климов и автор сценария Алесь Адамович во время интервью, 1985 год
Егор Крид снялся в клипе в одежде с переделанной афишей фильма Элема Климова "Иди и смотри" (1985 год). Певца обвинили в неуважении к памяти жертв войны, вещь убрали из продажи, юристы "Мосфильма" заявили, что разрешения никто не запрашивал. Сам Крид извинился и признался: "Фильм не смотрел и не слышал о нем". Один депутат предложил вместо наказания просто показать ему картину.
Когда-то этот фильм собрал почти 30 млн зрителей, и о нем спорили, можно ли вообще так снимать. История с Кридом показывает, что главного героя фильма, белорусского подростка Флеру, можно узнать по афише, даже не видя картины. Документы тех лет напоминают, как трудно было смотреть фильм.
В РГАЛИ, в папке с надписью "Климов Элем Германович", лежит стопка записок. Почти все — на листках в клеточку. Одни вырваны из тетради, и край у них неровный. У других сбоку круглые дырочки от пружины блокнота. Так пишут студенты на том, что оказалось под рукой.
В 1985 году эти листки передавали из зала Климову на обсуждении его нового фильма во ВГИКе. Режиссер говорил, что "выше хроники перешагнуть трудно". Из зала ответили аккуратным, почти школьным почерком: "Но ведь ваши художественные средства в этом фильме ограничиваются воспроизведением ужасов. А ведь это достаточно простой способ воздействия на зрительный зал". Кто-то писал крупно и быстро, с наклоном: "Многие (наши) люди тоньше, чем Вы о них думаете. И в будущем таких станет больше. Вы можете остаться безработным".
Одна записка написана на гладкой карточке, без клеток: "Подруга смотрит фильм с закрытыми глазами. Должен ли априорно талантливый человек создавать феерию зла? Я не утверждаю, я спрашиваю".
Свидетель
Слова "иди и смотри" взяты из Откровения Иоанна Богослова. Они звучат, когда Агнец снимает первые печати. После четвертой является конь бледный, "и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним". Иоанн смотрит не ради зрелища. В начале книги ему велено: "То, что видишь, напиши в книгу". Он свидетель.
Свидетелем был и соавтор сценария, белорусский писатель Алесь Адамович. Подростком он воевал в партизанском отряде, потом с магнитофоном объезжал сожженные деревни и записывал уцелевших. Его "Хатынская повесть" 1972 года открывается цифрами: в Белоруссии уничтожено больше 9200 деревень, в 600 с лишним из них убиты или сожжены почти все жители.
Почему писатель обратился к кино, он объяснял просто: "Я был в Лидице — убитой чешской деревне, а во Франции есть Орадур, и это известно всему миру, а про Хатынь никто не знает, хотя у нас сотни и сотни таких орадуров и лидиц. А проза — это проза, ее надо еще перевести, прочесть, да и кто читать будет..." Книгу можно не открыть. Фильм, как надеялся Адамович, увидят.
Перед конкурсным показом на Московском кинофестивале 9 июля 1985 года ("кстати, в день моего рождения", заметил режиссер) Климов говорил "Вечерней Москве": "Пойдет или не пойдет на него зритель? Мы мечтаем, что пойдет. Фильм требует от зрителя большой, напряженной работы души".
При этом он понимал, что смотреть будет тяжело. Позже он вспоминал, как сказал соавтору, что такой фильм вряд ли кто-нибудь сможет смотреть. Адамович ответил: "Пусть не смотрят. Мы должны это оставить после себя. Как свидетельство войны, как мольбу о мире".
Так в фильме уживаются два повеления. Название требует: иди и смотри. Соавтор разрешает: пусть не смотрят. Противоречия тут нет. Первое обращено к свидетелю, второе — к зрителю. Свидетель обязан увидеть, чтобы записать. Зритель вправе отвернуться. Свидетельство от этого не исчезает.
Сарай в огне
Сцену, которую труднее всего было смотреть, рецензенты 1985 года пересказывали так. Каратели сгоняют жителей деревни в сарай. Под крышей узкие окна-щели, и люди запрокидывают головы к свету. Кто-то поднимает к окну ребенка, и по нему дают очередь. Сарай поджигают. Каратели сидят вокруг на мотоциклах и аплодируют. Из горящей избы выносят на кровати старуху и оставляют ее на бугре: "Оставляем тебя на развод, бабуля, ты нам еще нарожаешь".
Запомнился зрителям и финал. Флера находит в луже портрет Гитлера и начинает стрелять. На экране идет хроника, прокрученная назад: Гитлер на трибуне, Гитлер молодой, Гитлер-юноша. Последней появляется фотография женщины с младенцем на руках. Флера опускает винтовку. Звучит "Реквием" Моцарта.
Ответ на записку о "воспроизведении ужасов", кажется, был в самом фильме. Хроника показывает то, что уже случилось. В финале Климов прокрутил ее назад и дал герою то, чего у хроники нет: возможность остановиться перед младенцем. Сначала режиссер хотел назвать фильм "Убейте Гитлера".
"Кулаком в лицо"
Успех пришел сразу. Картина получила Золотой приз Московского кинофестиваля, а в прокате 1986 года заняла шестое место. Рядом с успехом шел другой разговор, и записки из ВГИКа его сохранили. "Вам не кажется, что ваш метод бесперспективен? И рассчитан на толстокожих, которых иначе, чем кулаком в лицо, не заставишь думать?" — спрашивали в одной записке. В другой подозревали коммерческий расчет: не сделан ли фильм "на уровне тех страшных фильмов, которые делаются на Западе", чтобы "продать быстро, и больше денег?" Но тут же оставляли режиссеру другой вариант: "Или это только для того, чтобы показать правду войны". Автор записки про подругу начинал с вопроса: почему после фильма "не возникает катарсиса?"
В газетах тех лет печатали другие голоса. "Известия" приводили письма школьников из Уфы: "Фильм сделал нас взрослыми". Записки из ВГИКа писали люди немногим старше. Но записку не готовят к печати — ее передают из зала. Поэтому сомнение в записках звучит резче, чем в газетах.
Сомневались и доброжелатели. Кинокритик Нина Агишева, хвалившая картину, все же спрашивала: "Как не переступить тот болевой порог в зрительском восприятии, до которого происходит потрясение, а после — наступает глухота, шок?" Иногда, считала она, авторы его переступают, хотя "такое случается редко". Спорили даже свидетели. Некоторые ветераны, писали "Известия", доказывали, что на экране не так, как было в их партизанском отряде. У каждого из них была своя война, и с фильмом она совпадала не во всем. Так спорят свидетели в любом деле: каждый помнит свое.
Были и те, кто после сеанса спрашивал, зачем это смотреть. В 1987 году 17-летняя Галина из Сочи прислала в газету письмо. Она случайно зашла в кинотеатр на "Иди и смотри" и с тех пор, писала она, не может ночами избавиться от кошмара: "Эта лента действительно вывихивает психику и калечит душу". Дальше шел вопрос: "Допустим (подчеркиваю — допустим), что на войне все так и было... Но зачем сегодня поднимать со дна истории все осевшее?" Галина писала через 42 года после войны. От премьеры фильма в 1985 году нас сегодня отделяет почти столько же.
"Не хочу, чтобы такое было"
Сомневающимся зрителям ответил поэт из Белоруссии Игорь Шкляревский. Климов и Адамович звали его сниматься. Он отказался: "Там, в Хатыни, все сгорели взаправду, а я "погибну" в фильме, но через месяц, живой, буду читать стихи в телевизоре, это нечестно". "Я долго не мог пойти и смотреть и увидел только через год", — признавался он.
Шкляревский не стал стыдить тех, кто отводит глаза. Он истолковал их слова по-своему: "Когда зритель пишет: "Я не хочу смотреть этот страшный натурализм", я понимаю его так: я не хочу, чтобы такое было! Даже в прошлом... Да, было, но я не хочу". И добавил: "Даже в раю детей из Хатыни нет. Там и ангелы сгорели".
Свой выбор поэт все же сделал: "Я с теми зрителями, их тысячи, которые прислали благодарные письма, а не с теми, кому страшно смотреть". Одно из таких писем, от московской десятиклассницы Анны Левченковой, приводили "Известия": "Вообще, мы очень бережем себя, свои нервы: как я буду ночью спать? Нет! Такое нужно смотреть".
С закрытыми глазами
Через сорок лет после премьеры фильм отчасти постигла судьба, которой Адамович боялся для книги: о нем знают, не посмотрев. Фильм идет почти два с половиной часа. Афишу можно найти за секунды, переделать и напечатать на ткани.
В клипе Крида рисунок все время в кадре — на груди певца. Он повторяет композицию афиши. Крупно — лицо Флеры с запавшими глазами, под ним силуэт сожженной деревни, над ней пламя с силуэтами карателей. На лице Флеры дорисованы татуировки и пирсинг, на рукавах — послевоенные автоматы Калашникова. По силуэту сгоревшей деревни напечатан московский адрес магазина. А сверху написано "Маркировка дистанции". Слов "Иди и смотри" — тех самых, из Откровения, — на одежде нет.
В записке 1985 года подруга смотрит фильм с закрытыми глазами. Но она остается в зале. А в зале и с закрытыми глазами слышно все: крики из сарая, "Реквием" в финале. Слышна и тишина, которую запомнил зритель из Пензы Валерий Карнишин: "Когда в зале зажигается свет, люди встают и расходятся, в кинотеатре необыкновенная тишина".
Криду предлагали вместо наказания посмотреть фильм. Адамович и Климов снимали его не для этого. Они оставили свидетельство — для тех, кто решится смотреть, пусть даже с закрытыми глазами.
Дмитрий Асташкин
