Современность — это когда все вокруг молодые.

Посмотрите по сторонам — и вы немедленно получите доказательства.

Любая реклама, плакаты, обложки, демонстрация модных тряпок, новый квартал, изображенный девелоперами на зазывных картинках, бульвар на выходных, ресторан, да что там, просто центр каждого большого города — помните же, как он выглядит.

Всем всегда двадцать пять. Ну хорошо, иногда тридцать.

И даже если чуть больше — люди старательно мимикрируют, делают все, чтобы не отстать от чужой молодости, не выделяться из толпы с фиолетовыми волосами и на электрическом колесе.

А если все-таки не получается быть молодым? Если паспорт-злодей — да и зеркало — показывает совсем другое?

Тут-то обнаруживается большая проблема.

Вы никогда не задумывались о том, куда деваются в двадцать первом веке старшие — практически с любой работы?

Если вы заходите в офис, в магазин, в банк, торговый центр, то встретите там за прилавком или за ноутбуком все тех же мальчиков и девочек — и никого, кроме них.

Конечно, где-то в заоблачной дали у них имеется взрослое начальство, но тех начальников ведь немного, не могут же все, кому за сорок, уйти в начальники.

Но что случается с остальными? Какой дракон их забирает по достижении неизвестного, но рокового рубежа?

Раньше было не так.

Мир прошлого был разновозрастным.

Естественно, встречались подростки, студенты, влюбленные пары, но не существовало этого жесткого закрепления целых социальных пространств — за сплошной молодежью.

В кино — ходили старшие.

На бульварах — сидели старшие.

И в магазинах — могли торговать старшие.

Они, собственно, делали все, и никому не приходило в голову, что вакансии должны быть ограничены так, словно бы каждая контора — это пионерлагерь.

Те, кто не подходит современности по возрасту, теперь прячутся. Они работают там, где их не видно и где не действуют установленные неведомо кем "форматы". А работать им, кстати, до самой глубокой старости — иначе придется выживать на одну пенсию, а с ней одной, знаете ли, долго не проживешь.

Принудительная молодежность введена, повторюсь, неведомо кем, но зато сразу понятно — зачем.

Во-первых, юноши и девушки радуют глаз. Нет у них этакого неприятного кряхтения, поседения, ворчания, всего того, что не вписывается в реальность рекламного плаката. Они продают не только образ товара, но и образ самих себя. Пришел к ним — сам помолодел.

Во-вторых, ими легко руководить, царить на их фоне. Человек взрослый — он же не будет так искренне смотреть снизу вверх на своего босса, то есть иногда даже будет, если деваться некуда, но как-то фальшиво. Гонять его во имя чьих-то капризов уже не очень удобно, а главное — он сам, может быть, знает свое дело лучше, чем его начальник. И как тому начальнику пережить эту страшную обиду?

И, кстати, молодым можно меньше платить. Пожалуй, одно это соображение уже перевешивает что угодно (правда, чуть позже выяснится, что роботам можно вообще ничего не платить, к тому же роботы не стареют).

Словом, дивный мир тотальной юности и в самом деле кажется очень комфортным, но, кроме собственных трудностей тех, "кому за", с ним есть и другая проблема.

Дело в том, что общество, выстроенное по образцу "Повелителя мух" (это, если кто не помнит, роман нобелиата Уильяма Голдинга о детях, оставшихся без взрослых и погрузившихся поэтому в кошмар), деградирует.

Логика процесса элементарна: младшим полезно быть вместе со старшими — и не только в буквальном смысле учиться, но и, шире, дышать с ними одним воздухом, перенимать у них разные малозаметные тонкости, становиться умнее благодаря их присутствию.

И если я могу самонадеянно заявить, что хоть что-то в жизни умею, то получилось так из-за того, что в мои двадцать лет принудительной молодежности еще не было. И когда я делал первые самостоятельные шаги, вокруг меня были люди, годившиеся мне в родители. Не то чтобы они делали для меня что-то особенное, нет, они только жили и работали рядом, и я мог смотреть на них и мечтать быть таким же.

Нынешние мальчики и девочки — предоставлены самим себе.

Но дай им бог найти себе того старшего, который покажет дорогу.

Дмитрий Ольшанский