Ещё в 2013 году было сложно себе представить, чтобы у нас происходила массовая резня в школах. Новости о подобных событиях на Западе воспринимались, как из параллельной реальности в духе «хорошо, что наши дети не такие».

Сейчас же массовые расстрелы в школах и вузах стали новой реальностью — более пятидесяти случаев с 2014 года.

Чтобы понять природу данного феномена, придётся признать его повторяемость, системность, закономерность. Сделать это болезненно трудно.

Политики рассматривают нападения как разновидность тяжкого преступления, терроризма. Публично обвиняют охрану, педагогический состав, родителей, компьютерные игры, фильмы, внешнее деструктивное влияние и слабость традиционных ценностей среди школьников. Соответствующее движение справедливо признано террористическим и запрещено на территории РФ.

Нужно всё усилить и улучшить, профилактируя тем самым преступления и снижая ущерб от них. Но это симптоматическая терапия, не затрагивающая причин.

Если проанализировать научные публикации по теме, то выяснится следующее.

Во-первых, вероятным мотивом преступления авторы называют психологические травмы или расстройства. Во-вторых, фиксируется влияние медиа, доступа к оружию, тщеславия и жажды мести. В-третьих, профили массовых убийц содержат такие поведенческие признаки, как отчуждённость и изолированность.

Официальная наука, несмотря на массовость явления, продолжает считать, что дело в соединении индивидуальных психологических особенностей, таких как нарциссическая травма, депрессия, суицидальные наклонности, склонность к фантазиям о насилии, с определённым социальным контекстом (типа травли или подобного) и культурным влиянием (идеология массовых убийств в учебных заведениях, мода на неё). Притом индивидуальные «особенности» играют ключевую, решающую роль.

Если же говорить об объективном, то психологи справедливо указывают на комплекс факторов: аномию, высокий уровень стресса в обществе, легитимизацию агрессии как способа самовыражения и т. п., что создаёт питательную среду для радикализации молодёжи.

Однако согласитесь, что все эти моменты были и в 1990-е, и в 2000-е годы, причём иногда и в более деструктивном виде.

Были дети с травмами, депрессиями, разными плохими наклонностями и в СССР. А сколько мы пережили всяких деструктивных идеологий, субкультур, движений, течений, сект с середины 1980-х до середины 2010-х?

Какой уровень стресса был в годы Великой Отечественной? Допустим, это было давно и из тех людей можно было делать гвозди. Но и в 1990-е годы уровень стресса был в разы выше, чем сейчас. Да и вообще, какой стресс испытывают современные школьники?

Стало быть, психологи указывают на роль тех или иных факторов, явлений и процессов в формировании преступного умысла и условий совершения преступления. Но почему они стали играть столь злополучную роль именно сейчас, неясно.

В реальности объективные условия, напротив, смягчились. Уж тридцать лет назад травли и буллинга в школах было намного больше, социальная тревожность и неопределённость, которые впитывала молодёжь, были чуть ли не доминирующими настроениям в обществе. И ничего, никто резни не устраивал.

То есть здесь дело или в особенностях поколения, или в накопленности какого-то эффекта, в результате чего «количество перешло в качество». Так или иначе, дело в субъективной стороне. Что-то поменялось в головах молодого поколения по сравнению с предшественниками. Очевидно, что речь идёт о деформации так называемой ценностно-мотивационной сферы личности, но каковы её причины? Почему общество систематически порождает это уродство?

Перестройка, развал СССР и последующие рыночные реформы, по признанию их вдохновителей, инициаторов и исполнителей, дали результаты, которые они якобы не прогнозировали. Хотели как лучше, а получилось опять не то.

Советский обыватель искренне считал, что демографические проблемы, хроническая инфляция и, например, сепаратизм — это пережитки прошлого. Кто же мог предположить, что наши дети будут устраивать бойни по образу и подобию своих американских сверстников-живодёров?

Так или иначе, но массовые убийства в школах и вузах пришли к нам вслед за американской культурой, проамериканским образом мышления, как элемент вестернизации. Сама эта идеология зародилась в США, там и процветает.

Психологи пишут странные вещи и сами этого не замечают.

Например, рассматривают массовые убийства как форму проявления девиантного поведения наряду с повышенной агрессией, хулиганством, травлей и подобным. Как будто подраться на перемене, разбить градусник в классе или окно в туалете и массовый расстрел — это одно и то же, но в разной степени тяжести.

Или другой пример: считать мотивом и причиной подобных преступлений травлю, буллинг или несоциализированность преступников. СМИ так часто и пишут, подобные идеи есть и в научной литературе. В действительности это оправдание злодейства в чистом виде, слепо заимствованное из американской прессы и от американских исследователей данного явления.

Почти никто не обращает внимания на ценности, которыми руководствуются преступники. Тогда как, поняв их, можно выявить пути обретения, прививания, укоренения, произрастания. Видимо, нормальным людям неприятно даже думать об идейных мотивах массовых детоубийц.

Чего добиваются преступники? Почему они атакуют себе подобных или даже младших ребят?

Кстати, на Западе есть пара исследователей, которые, в отличие от своих ангажированных коллег, рассматривают данные преступления по крайней мере отчасти правильно. Они утверждают, что у убийц не было психических расстройств, а массовое убийство является примером рационального асоциального и аморального поведения на основе планирования. Правда, они не смогли вслух сказать о мотивах преступлений, сведя всё к ущемленному чувству собственного достоинства, привлечению внимания, способу заявить о своей мужественности и т. п.

В реальности все такие массовые убийцы преследуют одинаковую цель — причинить максимальный вред и максимальную боль обществу. Такие преступления — акты борьбы против общества, они ритуальны по своему исполнению. Все эти преступники — сектанты, мизантропы, социопаты, возненавидевшие род человеческий. Они атакуют детей, потому что убийства детей причиняют сильную боль. Они, сами того не понимая, играют в старый образ Мефистофеля (Гёте, «Фауст. Трагедия»):

«Я отрицаю все — и в этом суть моя,
Затем, что лишь на то, чтоб с громом провалиться,
Годна вся эта дрянь, что на земле живет.
Не лучше ль было б им уж вовсе не родиться!»

Я не психолог, поэтому не буду писать про запутавшихся, затравленных, стрессогенных детей, токсичную обстановку и т. п.

К сожалению, болезненные явления в обществе порождают уродов — врагов общества, которые, сами будучи детьми, убивают детей и взрослых. Их нужно вычислять и останавливать самым жёстким образом, ставить на учёт, изолировать в профилактических целях. Их движение, идеология и сообщество должны быть загнаны в глубокое подполье.

Поняв смысл и содержание мотивов данных преступлений, можно логически проследить источники этой заразы.

В одной из статей «Учёных записок Казанского юридического института МВД» подмечено:

«Призывы к свободному выражению скрытых эмоций, чувств, потребностей, терпимое отношение к проявлению различных форм агрессии создают предпосылки для радикализации молодежной среды, культивирования идей жестокости и насилия, человеконенавистничества, пропаганды физической боли и убийств».

На мой взгляд, в точку!

Более того, за свободным выражением скрытых эмоций, чувств и потребностей скрывается насаждение эгоизма и индивидуализма. В отдельных болезненных случаях индивидуализм проявляется в мефистофелевском отрицании общества до степени массовых расправ, а эгоизм — в жажде посмертной геростратовой славы.

Почему только к середине 2010-х годов эгоизм и индивидуализм приняли такие преступные формы? Общественное сознание крайне инертно. Появились на свет поколения, которые уже почти не застали старой гуманистической советской морали, учителей старой закалки, родителей советского воспитания и т. п. Вместо этого их ждала яркая вестернизированная версия культуры.

Законы и ценности рыночного общества въелись глубже, чем мы готовы признать. Конкуренция, личный успех, достижение целей любыми средствами — эти установки транслируются повсеместно. Предательство и подлость почти не осуждаются. Человек усваивает с детства: ты один, ты сам за себя, мир — это джунгли и, если ты не хищник, ты жертва. Для подростка с неустойчивой психикой эта установка становится болезненной. Если он неудачник, если он не вписывается в конкурентную гонку, если он никому не нужен, значит остаётся последний способ заявить о себе — стать самым страшным, самым известным, самым обсуждаемым. В культуре, где индивидуальность возведена в абсолют, даже монструозность становится способом самоутверждения.

К этому добавляется вполне рациональная ненависть к обществу, к людям, презрение ко всему гуманному и человечному.

Массовые убийцы не просто не хотят жить в этом обществе, они не хотят его менять, не хотят вообще жить среди людей. Их с обществом связывает только слава апокалиптического маньяка.

Вероятно, мнения об источниках преступной мотивации могут разниться, но почти все согласятся, что соучастниками массовых убийств являются смакующие СМИ, блогеры и все прочие хайпожоры.

Трагедии собирают аудиторию — это неоспоримый факт. Рейтинги новостных программ взлетают после терактов, тиражи растут, когда на обложке кровавая драма. И журналисты, подчиняясь законам хайпа и продаж, смакуют детали. К сожалению, СМИ превращают убийц в звёзд.

Романтизация злодейства, эстетизация безобразного известны человечеству давно. И они всегда скрываются за благими намерениями и правом на свободу информации. В данном случае любое лишнее слово, любое изображение, любая подробность, любой рассказ, любой слух становятся кирпичиками идеологии человеконенавистнического детоубийства и терроризма.

Анатолий Широкобородов