После однодневного перерыва возвращаюсь к теме петушиных игрищ.
Некоторые, конечно, думают, что оные игрища нас вообще не касаются, но эти некоторые — ошибаются, ибо вырожденческий интернационал, который устроил своё показательное выступление на открытии (уже превратившейся в Специальную) Олимпиады в Париже, активно действовал и в Этой Стране. Например, тот самый открыто заднеприводной эльф Тома Жоли, который режиссировал ойропейское шоу трансформеров с конём бледным, как пишут мордорские ватники, «креативил» под крылышком гребешкового Кирюши Серебренникова:
Знаете, какой он спектакль ставил в Гоголь-центре? Этот самый парижский режиссёр? Детский.
Ну, там натягивали сову на глобус, чтобы как-то протащить это в репертуар. Натянули в детскую тему. Показывали утром и днём. Я вчера нашла старые добрые рецензии коллег его, где так и было написано: короче, парни, тааакая прелесть, продается как детский, это чтобы зомби не возмущались. То есть мы.
Ещё раз, для ясности: парижский гомосексуалист ставил «детский» спектакль в московском театре, который тогда возглавлял позже осуждённый за хищение 129 миллионов рублей заднеприводной креакл Серебренников, крышуемый мордорским дегенеративным лобби.
Так что вся происходящая у ойроэльфов хрень напрямую касается и любимого нашего Мордора, активно затаскиваемого на шлях передовитости до момента, пока Режым не стал давить на затягивавших чугуниевым сапогом (момент, если кто запамятовал, настал в 2013 году, когда был принят столь возмутивший передовитых кряклов закон о запрете пропаганды извращений среди несовершеннолетних). После чего давление чугуниевого сапога неуклонно нарастало — и спустя 10 лет наконец-то было объявлено экстремистской организацией «международное движение ЛГБТ»*
Неплохо бы предложить имперским сатрапам, дабы следующим шагом в направлении раздавливания проектов вырожденческого интернационала стало отделение подлинной красоты от «красоты суперстимулов», о которой пару дней назад опубликовал доклад коллега Мараховский:
<…> Как мы помним, в чарующем мире животных существует понятие «суперстимулов», применяемых, чтобы вызвать/усилить реакцию. Простейший пример - «птенцовые» птицы решают с его помощью вопрос кормления. Как родители, прилетающие с очередной порцией червячков в гнездо и видящие пять-шесть одинаковых разинутых клювов, определяют, кого уже кормили, а кого ещё нет? Клюв самого голодного птенца ярче. Он более оранжевый, чем клювы более сытых. Птицы подчиняются инстинктам, а инстинкты велят «видишь оранжевое - корми».
Данный алгоритм, как показывают нам кукушки, легко взламывается - и всякие малиновки зачастую всё прилетают и кормят здоровенного, в разы больше их по размеру кукушонка, распахивающего очень оранжевый клюв.
Параллель очевидна. Оперённые, раскрашенные, усыпанные блёстками драг-квин; «дионис» электрически синего цвета, увитый гирляндой вырвиглазных цветов; истошно орущая голова Марии-Антуанетты в руках трупа Марии-Антуанетты в багровом платье в окружении языков пламени; женщина-жиртрест с нимбом на месте Христа в пародии на Да Винчи - всё это суперстимулы.
«Попробуйте сказать, что вас не впечатлило. Есть реакция? Есть!» - вот, если не кривляться, суть эстетического подхода, представленного миру.
Красота ли это? В том же смысле, в каком красив пожар. Мы наблюдаем редкий, выбивающийся из рутины и энергоёмкий выплеск со спецэффектами — и не можем не признаться себе, что это завораживает. Автор этих взволнованных строк мальчишкой сам пару раз бегал смотреть на пожары и отлично помнит, что нас, зевак, там собиралось много.
Другое дело, что ровно тот же завораживающий эффект производили на жителей европейских (средневековых и Нового времени) городов публичные казни. Мы можем недоумевать, зачем люди бегали посмотреть на столь жуткие зрелища - но поставим себя на их место: в субботу на рыночной площади будет сцена (эшафот та же сцена), пройдёт процессия (солдаты, барабаны, священники с песнопениями), а потом мы увидим потрясающее действо по восстановлению справедливости и наказанию злодейства: убийца Карл и отравительница Магда получат по заслугам. Палач в готичном делает вжух своим мечом (или секирой), толпа делает ах всеми своими лёгкими. Поют псалмы, занавес.
Отними у нас, современников, суперстимулы, проживающие на наших телеэкранах, мониторах и гаджетах - и ещё посмотрим, не захочется ли многим из нас тоже чего-нибудь эдакого, чисто потеребить рецепторы.
Собственно говоря, у нас есть миллионы ув. сограждан, фанатеющих на роликах из зоны СВО, демонстрирующих прилёты по объектам, технике и живой силе противника. Будь дело только в патриотизме - гражданам доставало бы письменных отчётов Минобороны и стрелочек на военблогерских картах. Но дело не только в патриотизме и сопереживании своим, но также и в стимулировании зрелищем.
Это не «хорошо» и не «плохо»: это действительность, данная нам в ощущениях. Мы таковы — по крайней мере, на значительный процент.
…А что тогда красота, спросим мы. Есть ли какая-нибудь другая красота, не спекулирующая суперстимулами, как корейская лапша глутаматом натрия или как украинская порномодель - чувственными пельменями на худеньком волооком личике?
Рискну заявить, что да, есть.
Красоту здорового человека представляет нам всякий объект (а также действие или сюжет), в которых мы видим высокий уровень уместности.
(сравните, кстати, этот тезис с определением красоты, данным отечественным писателем Иваном Ефремовым в романе «Лезвие бритвы»)
Конструкция, части которой, по мнению нашего восприятия, идеально подходят друг другу; движения, складывающиеся в гармоничный процесс; звуки, складывающиеся в мелодию; слова, рождающие переживание реальности высокой концентрации.
Так красивы бегущий гепард или взлетающая танцовщица; так красивы закрученная спиралью раковина и Собор Василия Блаженного; так красивы «Осень» Вивальди, «Золотая осень» Левитана и собственно осень в Средней полосе, до которой нам остался месяц с небольшим. Такую красоту уместности можно отыскать в инженерном/техническом/математическом решении и в человеческом поступке.
Мы видим нечто ладно скроенное, избавленное от излишеств и создающее максимум содержания на минимум объёма - будь то движение, высказывание, здание или представление.
И в нас возникает впечатление красоты, и мы хотим запомнить это, удержать это, в некотором смысле сделать это частью себя.
«Красота уместности» и «красота суперстимула» создают своего рода пару противоположностей. Эти противоположности не вовсе исключают друг друга: скорее они образуют континуум.
Если мы взглянем на полотна прерафаэлитов, то увидим, что живописцы не жались на яркие краски. Но закат движения и стиля отчётливо прослеживается - с некоторого момента сами участники движения в большинстве своём, исчерпав пространство для экспериментов, вышли из него со сделанными выводами, а у тех, кто остался или пришёл пилить «под прерафаэлитов», «красоты уместности» в полотнах осталось всего ничего, а «красоты суперстимула» стало, напротив, зашкаливающе много.
Что ещё стоит подчеркнуть: сам человек и всё человечество, в восприятии которых отражаются все эти красоты - сущности не статичные.
Уместность, которую автор этих взволнованных строк так сильно хвалит - зависит от того, кто смотрит и откуда смотрит. Когда нам 15 и на дворе облцентр в разгар мрачноватых 1980-х - мы, пожалуй, найдём уместность в скриминге юного И. Ф. Летова, орущего о том, что винтовка это праздник. Спустя двадцать лет, из окружённого заботами и ответственностью взрослого мира, мы уже услышим больше уместности в И. Ф. Летове позднем, отказавшемся от ора и празднования винтовок и человеческим баритоном рассказывающем, что однажды сиянье опустится вниз - а то и вовсе перейдём на джаз или Грига.
Так же и ув. человечество. Можно предположить, что время от времени наш вид накрывает отвращение к сдержанной гармонии и он начинает коллективно искать суперстимулов (и, как правило, их находит) - чтобы затем обнаружить, что его жизнь превратилась в парад уродов, и возжелать чего-нибудь соразмерного, уместного, максимально наполненного смыслом при минимуме используемых фейерверков, фриков и гроулинга.
В этом смысле период, который мы переживаем сегодня в нашей коллективной эстетической истории - по меньшей мере поучителен. Мы наблюдаем момент, когда «красота суперстимулов» стала каноном и одобряемым официозом, в то время как «красота уместности» официально трактуется как нечто радикальное, экстремистское, элитистское и вообще контркультура.
Однако именно ей, «красоте уместности», предстоит в обозримом будущем задание спасти мир от разгулявшихся спецэффектов.
…Почему, спрашивается, «красота уместности» не может оставаться в топе и трендах всегда? По той же банальной причине, по которой сын, выращенный отцом под лозунгом «у меня в детстве не было велосипеда, у моих детей великов будет в избытке», не в состоянии ценить велосипед. Как было верно отмечено в «Дао дэ цзин», «когда в Поднебесной узнают, что есть прекрасное — появляется и безобразное, а высокое и низкое взаимно определяют друг друга». Без опыта уродства можно видеть красоту, но невозможно по ней тосковать. Стремиться к чему-либо можно лишь из чего-либо. Нельзя установить навсегда идеальное соотношение общения и уединения, порядка и хаоса.
Пресловутый средневековый город пребывал обыкновенно в железной дисциплине, в которой регламентировалось всё любое - и именно поэтому средневековый город раз-другой в год устраивал себе карнавал/ярмарку/масленицу, когда короновали уродов, чествовали шутов, пылали чучела и люди в масках прыгали и распевали жутчайшую пошлятину.
Если можно так выразиться, ни одна птица на самом деле не летает - все полёты являются прыжками, ибо всякий взлетевший однажды приземлится (или приводнится). Всё на свете подчинено ритму, во всём есть маятник со своими крайними значениями - но если отказаться от крайностей, то маятник безвольно повиснет и ничего не породит.
В этом смысле периоды фрикования в эстетической истории ув. человечества следует рассматривать как противную, но необходимую раскачку маятника, чтобы часовой механизм человечества не заглох и чтобы человек, проносясь над гармоничной «точкой уместности», умел её различить, заметить и зафиксировать в сердце своём. И спасти - в очередной раз - мир от мертвенного коллапса.
Так вот, если рассматривать потуги вырожденческого интернационала в рамках описанного в цитате континуума восприятия, то становятся видны 2 вещи:
1. мы должны защитить подлинную красоту от дегенератов с их «красотой суперстимулов» как минимум по той причине, что если дегенераты установят свои диктуемые больной психикой стандарты по всему Этому Глобусу, то настанет как раз тот самый мертвенный коллапс, чего здоровый человек просто не может допустить;
2. однако при этом саму Status Civilization, очарованную «красотой суперстимулов» надо оставить в покое — как минимум по той причине, что для понимания того, какова подлинная красота, следует иметь перед глазами образцы вызывающего уродства, а значит — пусть эльфы делают у себя, что пожелают, для нас же главное — не впускать всё это в любимый наш Мордор под видом «детских» спектаклей и подобного.
То есть, свою нормальность следует защищать всеми доступными средствами, но уничтожать чужую ненормальность — пока она там, у себя в логове — избыточно и лишь испортит нам карму.
Лучшей обороной от «красоты суперстимулов» будет дать эльфам нажраться оной «красоты» так, чтобы со всех отверстий лилось. И они, как видите, справляются с оным делом на отлично, стимулируя тех, кто ещё здоров, задумываться о переезде в любимый наш Мордор.
Ударно строящий суверенные понты, отталкиваясь от подлинной красоты, красоты уместности.
P.S. КДПВ в начале поста вынута из архива и положена тут для иллюстрации того, что уместность распространяется примерно на всё. Я вот, допустим, не против татуировок, если они не избыточны и не превращают человека в ходячий суперстимул. Но если таки превращают — то уродливо начинают выглядеть даже весьма симпатичные люди.
* — признано экстремистским и запрещено в России Источник
