Энциклика Laudate si‘, в коей Папа Римский Франциск обращается не просто к католикам, но ко всему человечеству, читается как истинная теология зеленых. Ее реальным адресатом являются богатые граждане западного мира.
Это порождает подозрения в том, что католическая церковь пытается вскочить на вершину волны цайтгайста (“климатическая катастрофа”) ради того, чтобы отвоевать утерянные позиции. В реальности, религиозные потребности Запада настолько сдвинулись в сторону защиты окружающей среды, что зеленые партии и НГО играют сегодня роль церкви с новой религии “защиты творения”. Как это произошло?
Когда Макс Вебер бросал вызов беспринципности своего времени, понятие ответственности носило отпечаток политического суждения и созревшей маскулинности, осознавшей, что любое решение, принятое на основании принципов может привести тебя в кухню дьявола. С тех пор понятие ответственности превратилось в свою прямую противоположность.
Этика ответственности за окружающий мир развивается из чисто религиозной необходимости восстановления мистики человеческого существования в совершенно расколдованном мире. Она стоит – и падает вместе с фантазмом человека, в качестве приказчика исполнения воли природы.
Эта формула подарена нам философом Хансом Йонасом, чья этика делает особенно ясными религиозные основы гуманитаризма. “Принцип ответственности” Йонаса построен вокруг концепций страха и табу, человеческого и святого.
Его исходная точка – табу о человеке, творении Божьем, которое сегодня затронуто генетикой. Отсюда Йонас начинает тотальную атаку против расколдованного мира. И этот гуманитаризм всегда готов опрокинуться в фундаментализм, так того и требует Йонас: наш совершенно разочарованный мир должен добровольно установить новые табу, которые обуздают его новые силы.
Технология – дьявол
С этой парадоксальной формулой добровольных табу, Ханс Йонас имеет в виду практики, которые будут учить нас бояться. Мы должны бояться того, чего мы можем натворить. Человек сам превращается в злого демиурга – и против него необходимо предпринять все необходимые меры предосторожности. Технология – это дьявол, подчиняющий нас абсолютизму возможного.
В этой версии, Пакт с Дьяволом доктор Фауст заключит сам с собой. Раньше он был трагичной фигурой современной самооценки, теперь он уже не продают душу Дьяволу – но сам превращается в него. Фаустовский человек, оснащенный современный технологическими возможностями превращается в реального и последнего врага человечества.
Итак появляется “Принцип Ответственности” – принцип нашего собственного страха перед самими собой и нашей собственной силой. Культура озабоченности обязана придать гуманность научно-техническим знаниям современности. Таким образом, страх превращается в главную гражданскую обязанность – более не страх перед Господом, но страх перед самим собой.
Страх человека перед своими собственными технологиями – наследие архаического страха перед миром и средневекового страха перед всемогуществом Бога. Огромной заслугой Ханса Йонаса является то, что он так четко продумал эту структуру, и благодаря этому ней ясно видны религиозные основания зеленых фундаменталистов.
Наше современное общество радикально зависит от технологий и постоянно сталкивается рисками их применения и побочными эффектами. Ответом на это становится страх перед техникой.
Но это не страх перед определенными технологиями – будь то ядерная энергетика или генетическая инженерия, но, скорее страх перед этой радикальной зависимостью. С такими проблемами, как загрязнение воздуха, глобальное потепление, энергетическое снабжение все чувствуют, что будущее зависит от техник, которые еще не доступны.
Рациональность порождает риски
Наше общество, таким образом, характеризуется латентной гражданской войной между творцами и обывателями. Идентичность риска и возможностей становится особенно ясной в технологии. Их создатели указывают на то, что риски, связанные с технологиями поддаются лишь приблизительной оценке.
Предостерегающие, однако, провозглашают “Принцип Осторожности”, согласно которому принятие на вооружение технологий возможно только после того, как управляемость ими будет заранее доказана. Того же принципа придерживается Папа Франциск в Laudato si ‘.
Опасность – онтологический термин , риск – одна из форм наблюдения. Любой риск может рассчитываться как риск, и любой риск может восприниматься в качестве опасности. Разница между риском и опасностью. Таким образом – различие между принимающими решения и теми, на кого эти решения повлияют.
Некоторые выращивают генетически измененную кукурузу, другие – в ужасе от “мутаций”. Любое решение превращает неопределенность в риск – но только для тех, кто решение принимает. Те, на кого решение влияет, смотрят на него с совершенно иной перспективы, которая представляется куда более объяснимой: нам страшно!
Сегодня, однако, сама рациональность современного общества представляется риском. Именно поэтому она оказывается причиной непрекращающегося дискомфорта. Потому что расчеты рисков сложны, а страх перед опасностью и соответствующее ему требование безопасности – просты. Поэтому совершенно неудивительно, что экологические последствия технологий в публичном дискурсе затемняют целевые и рациональные перспективы.
Без риска не бывает шансов
Ядерная авария на Фукусиме впечатляюще продемонстрировала последствия этого. Увлечение катастрофами затмевает зависимость общества от технологии. Тот, кто боится, не знает, что такое приемлемый риск. “Катастрофа” для него в буквальном смысле значит следующее: я не знаю, как рассчитать риск.
Поэтому, у пропагандистов “Принципа Предосторожности” – всегда легкий выигрыш. Все, что вам нужно сделать – это нарисовать драматическую картинку потенциального ущерба ради того, чтобы заблокировать любую калькуляцию рисков. Ужас перед катастрофой невозможно просчитать.
Мы зависим от технологических систем, которые настолько сложны, что мы не в состоянии просчитать будущие риски, связанные с ними. И это пугает. Все недоступное наблюдению пугает. Мы не можем справиться с технологией в наших руках – но мы не можем без нее и жить. Риск – это мир вероятностной статистики, неопределенности, шанса и возможности.
Немцы формируют авангард этого всемирного страха. В наших отношениях с технологией мы возвращаемся от риска к табу, то есть, от рационального к магическому поведению. И это наиболее ясно демонстрирует “Принцип Предосторожности”. Он предостерегает против все еще непознанных и не категоризованных опасностей и ведет к политике, парализующей технологическое развитие.
Эта политика поддерживается индустрией озабоченности, которую создает медиа, торгующие Апокалипсисом в качестве товара. Катастрофа – это раздутый журналистами термин для определения риска. И в сенсационном журнализме даже самый большой инцидент представляется чем-то неудовлетворительным — его следует превратить в супер -максимально возможную аварию.
После Чернобыля жизнь остановилась
В Германии в особенности чувствительны в отношении технических возможностей – и защищают себя от новых технологий советами по этике, программами самодостаточности и Зеленым Апокалипсисом. Мы должны бояться того, на что мы способны.
Но в технологии нет этики. Этика исследования – не более, чем попытка лишить Прометея добыть огонь. Арнольд Гелен как-то говорил – и очень красиво, о чувстве благодарности изобретателям и высокой оценке труда инноваторов. Такой подход следует возродить. Легитимность технологий – это легитимность современности.
И потому стоит обсудить эту особую немецкую чувствительность. Давайте вспомним: после Чернобыля, жизнь в Фрайбурге остановилась. Но почему-то всего в нескольких километрах от него, за французской границей, все продолжается, как ни в чем не бывало.
И даже сегодня, немецкая реакция на Фукусиму уникальна. Только мы научились читать? Другие безграмотны в современных технологиях? Германия желает превратится в хит для экспорта, или же она все таки в состоянии научиться некоторой безмятежности у других?
Точно также, как в 60-70-х производилось массовое революционное классовое сознание, сегодня производится апокалиптическая зеленая обеспокоенность – индустрия производства сознания переключилась с красного на зеленое.
И также, как Красные вчера, Зеленые сегодня используют вину западной культуры. Это запускает динамику, известному любому историку религий: апокалиптическая угроза генерирует благополучие. Именно поэтому они вступают в секту, бросают бомбы во имя униженных и угнетенных, освобождают цыплят из курятников, или, по меньшей мере, выбрасывают мусор раздельно.
В то же время, попытка привести собственную жизнь в соответствие с тем, что происходит во внешнем мире, синхронизация своего собственного существования с миром воспринимается в качестве апокалиптической угрозы. Будь то конец света или заря коммунизма, будь то месть природы цивилизации или адский огонь миллениума – любое решительное изменение произойдет уже при вашей жизни!
Апокалипсис как германская фантазия
Индустрия зеленой сознательности так потрясающе успешна потому, что предлагается общественному мнению в качестве уникальной распродажи. И Апокалипсис всегда означает только одно: то, что предлагается здесь на рынке эмоций – никогда еще не предлагалось ранее, передо мной – поворотный пункт истории мира – абсолютное переживание.
Это следует понимать не метафорически, но в буквальном смысле слова. Формулу разъяснили американские зубоскалы разными интерпретациями призыва к помощи SOS. Они помогают понять, как работает рынок эмоций.
SOS первоначально, конечно же, означал Save Our Souls, и это выражение было беспримерно разрекламировано кинокартиной Титаник. Провалившийся кандидат в президенты и лауреат Нобелевской премии Эл Гор ввел второе прочтение – Save Our Selves – также глобально разрекламировав его на концерте Live Earth.
И наконец, SOS расшифровывают как Save Our Sales. Потому что ничто в западном мире не продается так хорошо, как эко, био и зеленое. И Голливуд давно перенаправил эту новую форму промывания мозгов, Greenwashing, в коммерческое русло: его звезды и старлетки представляют спасение мира в качестве хорошего развлечения.
Но это искусство высасывания меда из доброго дела все еще сильно отличается в американской и немецкой версиях эко-религии. Германия куда более сфокусирована на катастрофе – противоположности спасения. Это неудивительно – эмпирический Апокалипсис доминирует преимущественно в германских фантазиях.
В 1837 году натуралист Карл Фридрих Шимпер писал о новом Ледниковом Периоде. В 1865 году профессор физики Рудольф Клаузиус писал о смерти планеты от перегрева. В 1981 году исследователь почв Берхард Ульрих предсказал вымирание лесов. В 1986 году, в результате плодотворного сотрудничества Германского Физического Общества и журнала SPIEGEL климатическая катастрофа стала частью поп-культуры.
Ученые в качестве религиозных воинов
Эти четыре примера достаточны для того, чтобы прийти к промежуточным выводам. Теология конца света была заменена экологией конца света. И она занята именно этим перемещением в религиозном восприятии мира: ожидаемый конец света ведет к переоценке существующего мира.
Вместо того, чтобы спросить : На что мне надеяться? эта религия современности вопрошает: Чего мне бояться? В случае отсутствия позитивных объектов для поклонения, стремление к зависимости, столь характерное для любой религии направлено на непредсказуемое, которое в Древней Греции олицетворялось богиней счастья, случайности и судьбы Тихе.
Так, в западном мире сформировался экуменизм трусов и нерешительных, поддерживаемый одержимыми учеными. Работает это следующим образом: сначала придумывается кризис, кризис оправдывает необходимость исследований, значение исследований легитимирует государственное финансирование, исследование в интересах публики требует политической организации – и здесь начинается то, что в науке принято называть “научный биас”. Перевод на немецкий: вы всегда найдете то, что стремитесь найти.
Очевидно, что катастрофа зачаровывает в качестве противоположности современной системе функционирующего общества. Никакая статистика, никакая математика, никакой опыт не могут подготовить нас к несчастью. Катастрофа – это тот случай, когда нет смысла в современных техниках расчета рисков и экспертного суждения. И, в особенности когда речь заходит о глобальном потеплении, многие ученые превращаются в религиозных воинов.
Индустрия Страха
С момента падения Берлинской Стены специалисты по медиа наблюдают за инфляцией риторики катастроф. Очевидно, окончание Холодной Войны создало вакуум страха, который теперь профессионально заполняется. Можно говорить о настоящей индустрии страха. Политики, юристы и медиа очень хорошо живут на страхе. И постоянно растущее число услужливых ученых в университетах работает в качестве индустрии снабжения.
В этой зачарованности катастрофой также можно увидеть диалектику пропаганды нужды и спасения, которая производит и истерию, и надежду. Мир все еще поддается спасению – но только в том случае, если все мы об этом позаботимся.
Даже сегодня религия заботы и безопасности – реальная гражданская религия Германии. Они идут вслед за высшими зелеными жрецами, которые возвращают их от Бога-Отца к Богине-Матери. Этот культ природы, компенсирующий потерю благодати, находит свою кульминацию в “биофилии”. Любви к живому как таковому.
Эко -религия определенно располагает своими жрецами, своими пилигримами и своим Святым Граалем. Только юные герои современности оккупируют морские буровые и лезут на заборы ядерных электростанций. Они – крестоносцы излечения мира. Экологические организации – проявления этой новой религиозности, которую окрестили “экологической озабоченностью”.
Окружающая среда – смиренный бог, о котором заботятся и от которого ожидают спасения. Благоденствие нового времени подчеркивает необходимость экологического баланса. И это, на простом языке означает: для фундаменталистских зеленых природа является сверхъестественным. Эта экологическая озабоченность – источник новой религиозности.
Новая система зеленых верований куда более стабильна, чем система верований красных, которую она заменила. Природа заменила собой пролетариат. Разочарование, порожденное провалом левых породило апокалиптические видения краха окружающей среды. С точки зрения функционалиста все очевидно: поскольку надежда на спасение не оправдалась, вы снова заинтересованы в творении – в созидании, на этот раз, во имя природы.
Так кто выиграл от заката христианских религий? В первую очередь те организации, которые могут перенаправить все еще сильный религиозный импульс в новую систему веры. Таким образом, эко-религия стала новой верой образованного среднего класса, в рамках которой можно уместить технофобию, антикаиптализм и акционизм.
Здесь важно устранить очевидное непонимание. То описание экологии в качестве религии спасения, как только что предложено нами, не означает отказа от признания существования сложных экологических проблем. Но их необходимо отличать от новейшего культа природы, со всеми симпатизирующими ему масс-медиа.
Тот, кто обращается к природе с религиозным рвением – разочарован историей. И из-за того, что они не смеют пасть в объятия Церкви, они молятся на зеленые четки. Природа заменила Бога в качестве внешнего авторитета в суждении об обществе.
Пастухи Бытия
Таким образом, необходимость в преклонении сместилась на природу. Те кто с отвращением отвергает хамство молитв Богу-Отцу, преклоняется перед Матерью-Землей. Все современные медиа – на их стороне. Наиболее очевидным доказательством может стать наиболее воспроизводимый в наше время имидж голубой планеты. Образу Земли, видимой из космоса приданы все качества иконы, и это придает эко-религии ни с чем несравнимую ауру.
За этим имиджем – сакрализации земли и великое возвращение человеческого интереса от измерения неизмеримого к заботам о своей собственной бренности.
Чудо, в теологическом смысле этого термина – исключение из природного закона, которое невозможно принять. И поэтому оно весит особенно много в трудных объяснениях философа Ханса Блюменберга, который, как никто другой убедительно легитимизировал современную научную любознательность, празднуя свое объяснение коперниковского мира описанием планеты Земли в качестве чуда-исключения.
В своей проповеди философ, как представляется, встречается с новыми Пасторами Бытия. Они стремятся сохранить творение, вместо стремления к спасению. Но главное отличие – в высокомерии этих спасителей творения, этих Пастырей Бытия. Блюменберг определил их с иронической точностью – люди, служащие не делу Божьему, но его теневые регулировщики, наставники и даже администраторы.
Из-за того, что в контексте разговоров о “климатическом изменении” всегда маячит зловещая фигура “климатического скептика”, стоит напомнить о том, что скептицизм является глубоко научным подходом. “Скептики” не отрицают климатические изменения сами по себе, они лишь задаются вопросом – насколько велика в них роль людей. Конечно, вы не должны играть на скрипке, когда Рим охвачен огнем. Но, как заметил один мудрый человек, “имеет смысл и изучать законы гидравлики”.
Экономист и исследователь климата Оттмар Эденхофер очень правильно заметил, что климатическая политика – это не просто спор о научных фактах. Скорее, это – “конфликт между ценностями и взглядами на мир”. Именно по этой причине папская энциклика Laudato si взывает к “радостно и аутентично переживаемой холистической экологии”. Мечта об Едином Мире проистекает из веры “в возможности распространения и соединения всех великих ценностей”.
Именно это – совершенно нереалистично. Одним из великих прозрений Макса Вебера было то, что конфликт ценностей невозможно загладить. Вы можете воткнуть перед моим домом совершенно экологически чистые ветряные турбины, но они навсегда испоганят вид, на чудесные германские лужки, открывающиеся из моего окна.
Здесь следует вспомнить о смиренности – о смиренности перед лицом непредсказуемостью, перед непредсказуемостью сложных систем. Определенно, наша “голубая планета” – “единый мир”, как говорит Папа Франциск.
Но “всемирного консенсуса” по “общему плану” мирового правительства, согласно энциклике Франциска никогда не будет. Потому что такой план не только противоречит неизбежному конфликту ценностей, но, и более важно – нашим ценностям.
Норберт Больц, немецкий философ
