Константин Сёмин. Пятьдесят оттенков чёрного. Об особенностях и закономерностях американской «дружбы народов»
…Нет лучше способа поразмышлять о природе национализма, расизма, шовинизма, чем пешая прогулка по вечернему Гарлему или Южному Бронксу.
Когда правый движ в Москве скандирует какие-то глупости про «чёрных», очень хочется собрать всю эту обутую в Lacoste подростковую толпу и выгрузить где-нибудь на 155-й и Лексингтон авеню. Ну, чтобы определились уже с терминологией. Кстати, для полиции Гарлема, для американской службы иммиграции и натурализации и Дмитрий Дёмушкин, и, скажем, Тамерлан Царнаев — если бы их вдруг задержали для проверки документов — абсолютно одинаковы с лица. И оба проходили бы по отчётам как кавказцы, caucasians — представители кавказоидной расы, согласно учению отцов-основателей антропологии, отличающиеся от других рас белизной своей кожи.
В Америке нет, конечно, никакой дружбы народов. Это не плавильный котёл, а ядерный реактор, требующий постоянного охлаждения ресурсами, поступающими извне. Если ресурсы иссякнут, реактор моментально лопнет, и постсоветские гражданские войны покажутся детскими мультфильмами. США — вирусный банк, где хранятся штаммы всех существующих в мире национальных конфликтов. На соседних улицах живут арабы и евреи, индийцы и пакистанцы, японцы и корейцы. Разбитые по нейборхудам (районам) национальные общины очень плохо поддаются ассимиляции.
Держать же «дружбу народов» под спудом, худо или бедно формировать из нового поколения эмигрантов американскую идентичность помогают четыре вещи: деньги, развлечения, наркотики/лекарства и мощнейшая репрессивная машина. Закончатся деньги — закончится и мир на улицах, начнут искать крайних. Именно поэтому за своё сегодняшнее положение, за свой господствующий статус Америка будет драться хоть со всей планетой сразу, невзирая на потери. Чужие потери, разумеется. Отказ от роли мирового гегемона означает для этой страны гораздо более страшные перспективы, чем распад СССР для СССР.
***
Быть интернационалистом в Гарлеме нашему человеку трудно. По вечерам, чтобы избежать пробок на манхэттенской кольцевой, мне часто приходилось проезжать через его северные кварталы. Самая контрастная картинка в памяти — полураздетая белая проститутка, прислонившаяся на холодном ветру к опоре метрополитена, в районе, где на километр вокруг ни одного белого лица. Ни одного. Дружба народов.
Вообще, когда идёшь по Гарлему (речь в первую очередь о Гарлеме выше 115-й улицы, а не о той его «побелевшей» части, которая подверглась джентрификации и где любят селиться хипстеры сегодня), трудно отделаться от мысли, что Бог всё-таки не был поборником равенства. Вот бредёт навстречу поющий, танцующий, сам с собой разговаривающий человек. Иногда этот человек может броситься на тебя в ярости, но в самый последний момент отшатнётся, словно шкурой вспомнив о каком-то страшном возмездии для каждого, кто поднимет руку на белого. Однажды на детской площадке пришлось вызывать полицию, чтобы угомонить двухметровых темнокожих подростков. Хорошо, что приехал белый патруль.
Однажды, перед школой М.Л. Кинга я в буквальном смысле вкатился в массовую драку — от дома до дома сошлись в рукопашной ученики младших классов, разбившиеся на мафиозные стайки (типа Bloods&Crips). Вся улица встала, водители, заблокировав двери, наблюдали из машин за тем, как детки швыряют друг друга на капоты, как запинывают ногами кого-то на земле, как вжались в стены прохожие. Что это — африканские гены? Или крэк, сделавший обитателей чёрных кварталов так похожими на зверей?
Кто будет спорить с тем, что с физиологической точки зрения темнокожие отличаются от белокожих — ростом, силой, выносливостью? Тема табуирована, конечно, но ведь неспроста на американском ТВ нет-нет да и покажут чемпионат по шахматам для афроамериканцев. «Чёрные могут играть не только в баскетбол» — таков невысказанный посыл для массовой аудитории, которая, конечно, понимает, насколько ничтожен процент чёрных в американской интеллектуальной элите.
Слово «негр», вытесненное из американского обихода тоталитарной политкорректностью, заменено теперь на неологизм n-word, «слово на букву Н». Как будто неграм от этого легче. Сегрегация никуда не делась, просто сегодня она приобрела более изощрённые формы.
***
А ведь вообще-то чёрных на севере США, в Нью-Йорке, Иллинойсе, Пенсильвании могло и не быть. Климат там совсем не как в Алабаме или Джорджии, зимой — снег и пронизывающий ветер. В больших количествах негры появились в Чикаго, Нью-Йорке, Филадельфии примерно по тем же причинам, что и таджикские рабочие в Москве.
После окончания гражданской войны и отмены рабства чёрные стали самой дешёвой рабочей силой, позволявшей американским олигархам (robber barons) снижать издержки и подавлять любое стачечное движение. К примеру, стоило рабочим сталеплавильного производства в Хомстеде (Пенсильвания) потребовать от хозяина (Энди Карнеги) повышения зарплаты, как тут же с юга прибывали эшелоны с людьми, готовыми работать за гроши. Это и были штрейкбрейкеры — разрушители забастовок. Вот почему семена «межнациональной дружбы» очень быстро дали всходы и на аболиционистском Севере — казалось бы, просвещённом и либеральном. Когда чёрные и белые рабочие начинали убивать друг друга, олигархи, понятное дело, никак этому не препятствовали, даже наоборот.
Иными словами, гражданская война и последовавшая за ней пролетаризация чёрных — процесс, в чём-то синонимичный российскому освобождению крестьян. Буржуазии были нужны рабочие руки. Буржуазия их получила. Это и есть те самые «руки, которые построили Америку», о которых поёт Боно из U2. Через сто лет автоматизация промышленности, рост производительности труда, аутсорсинг и перенос компаний в Азию сделают их ненужными. Так появятся известные сегодня всему миру гетто.
***
«Ну и обезьяны», — моя знакомая скривилась при виде очередного танцующего на автобусной остановке негра. Я, помню, отчитывал её, стыдил.
А потом случилось наводнение в Новом Орлеане, и я сам в какой-то момент понял, что готов взять свои слова обратно.
После введения блокады и комендантского часа жизнь в Новом Орлеане перешла под контроль местных банд. Город и раньше считался одним из самых опасных, но наводнение сделало его чем-то вроде Порт-о-Пренса, столицы Республики Гаити. Убийства, грабежи, мародёрство. Заключённые местной тюрьмы по-садистски линчевали надзирателей. На дорогах шла охота за машинами и бензином — кто-то раскладывал поперёк трасс доски с гвоздями. С земли стреляли по спасательным вертолётам (по крайней мере, один упал). Жуткие вещи творились в «Супердоуме» — на стадионе, где наводнение пережидали несколько тысяч. Полицейским перерезали горло, топили их в переполненных туалетах, были случаи изнасилований и убийств маленьких детей. Всё это, разумеется, не попадёт на страницы американских газет и в эфир телеканалов. Свобода слова.
Однако и ужас продолжался недолго. В городе был установлен комендантский час, в Новый Орлеан вошла Национальная Гвардия с полномочиями стрелять по всему, что движется. Когда по каналам Нового Орлеана поплыли трупы, на улицах воцарилось спокойствие.
Это был ценный урок. Да, я увидел, как беспомощна американская полиция (муниципальные и федеральные полицейские не могли организовать элементарное взаимодействие, даже сидя в соседних зданиях, а некоторые офицеры вообще вешались от безнадёги). Да, я увидел, как тонка грань между американской мечтой и первобытным хаосом. Однако я увидел и как эффективна в подавлении бунтов грубая вооружённая сила, внутренние войска. Martial Law — «cтреляй во всё, что движется». Вот почему все последующие всплески межнациональной дружбы уже не казались чем-то серьёзным.
***
«Знаешь, почему в Америке никогда не будет революции? — скажет мне один подающий надежды юрист, выпускник Колумбийского университета, с которым мы разговорились о Новом Орлеане. — Потому что в этой стране белые и чёрные ненавидят и боятся друг друга больше, чем бедные — богатых». Именно так.
Одновременно это очень точный ответ на вопрос о перспективах сегодняшних демонстраций, прокатившихся по городам США. Нет никаких перспектив. Riots — нормальная, родовая, неотъемлемая часть американской истории. Погром — это Спутник. Извечный спутник капитализма. В 60-е половина Чикаго выгорела, в 1992-м горел Лос-Анджелес. Цинциннати, Кливленд, Атланта… Можно и весь список огласить… Да сама столица, Вашингтон, окружена такими районами, что Фергюсон библиотекой покажется. И ничего. Всё под контролем. Система подавления, распыления, нейтрализации протеста работает без сбоев.
***
Дело не расизме. Люди в чёрных гетто действительно доведены до состояния бессловесных животных.
Гетто можно безошибочно определить по запаху. Запаху подгоревшего пальмового масла. Жирный, сладкий дым, въедающийся в одежду. Так пахнет нищета. Это запах McDonald’s, Taco Bell, White Castle, ещё какой-нибудь дряни.
«Знаешь, почему здесь никогда не будет революции? — спрашивает уже другой мой знакомый, Питер, представитель уходящего поколения американцев — поколения, которое знало, как устроен двигатель внутреннего сгорания. — Потому что мы незаметно победили голод. Зелёная революция позволила заполнить желудки до отметки, на которой революция уже не имеет смысла».
Он прав. Дешёвый жир (cheap fat) сделал это. В гетто пухнут от сытой бедности. Представьте, бедность может быть сытой, рыгающей. Справедливо и для Нью-Йорка, и для Парижа. Эта сытость, конечно, отправит тебя на тот свет раньше срока. В США гетто почти всегда — территория диабета. В Гарлеме он у половины взрослого населения. Диабет без медицинской страховки означает, что вскоре у тебя начинают разрушаться суставы. Ни в одной стране мира, ни в одном городе я не видел такой концентрации людей с костылями, палками, всевозможными подставками, подпорками для ходьбы. Диабет и астма. Астма и диабет.
Люди в гетто лишены главного — возможности мыслить. Лишены возможности осознавать происходящее, осознавать, что превращаются в биомассу, в студень из костей и мяса, в полуфабрикат для так любимых детьми чикен-наггетсов. Утром эта масса заполняет поезда метро, идущие в нижний Манхэттен, где расползается по ресторанам, мойкам, магазинам. Вечером — втягивается назад в проджекты, угрюмые многоэтажки из бурого кирпича. Каждый, кто здесь попробует мыслить, рано или поздно составит компанию Мумии Абу Джамалю, иконе чёрного сопротивления, сочиняющего свои манифесты из камеры для приговорённых к пожизненному заключению.
Шесть миллионов заключённых — временно или постоянно, в частных и государственных тюрьмах. Шесть миллионов! Иосиф Виссарионович, вы можете себе это представить?
***
Впрочем, некоторым везёт, и им удаётся примкнуть к микроскопическому меньшинству, допущенному к благам американской цивилизации. Есть ведь и состоятельные чёрные, успешные чёрные, чёрные певцы, чёрные модельеры, баскетболисты, бегуны, футболисты, боксёры. Они необходимы в первую очередь для того, чтобы неуспешные не теряли надежды. На этом шансе на выигрыш, шансе на спасение держится любая лотерея, любая религия.
Кстати и с тем, и с другим в гетто, как правило, полный порядок. Лотерея и ломбард через дорогу от церкви. Церковь по соседству с игровыми автоматами. Ничего не изменится. Здесь ничего никогда не изменится. Даже если к Капитолийскому холму, как в 1995-м, выйдет очередной «марш миллионов».
Если уж и стоит американцам опасаться революционного движения, то не в Фергюсоне, а где-то поближе к мексиканской границе. Интересно, что мексиканские банды относятся к темнокожим с нескрываемым презрением. Мексиканцы считают себя выше, подчёркивают тот факт, что никогда не находились в рабстве, намекают на отсутствие у чёрных организации, дисциплины и идеологии, которая безусловно есть у группировок вроде сальвадорской Мара Салватруча или М18 .
Впрочем, это не совсем правда. Если продолжить экскурсию по Гарлему, следовало бы дойти до перекрёстка 125-й улицы и 3-й, кажется, авеню, где в одном из подвалов расположена штаб-квартира чёрных ультрас, движения так называемых «Чёрных Израилитов». Это смешная милитаристская секта, одновременно напоминающая и «Чёрных Пантер» времён Малькольма Х, и «Нацию Ислама» Луиса Фаррахана, но с откровенно фашистской идеологией. Да, пожалуй, это и есть чёрные фашисты. Вот бы куда наших ультрас, да с украинскими правосеками!
В урочный час у дверей подвала собирается толпа одинаково экипированных жлобов. Чёрные брюки заправлены в чёрные или светлые замшевые берцы, чёрные толстовки, чёрные головные платки. Приветствие — кулак к груди, рука — вперёд. Не зига, конечно, но напоминает.
Со мной моя темнокожая знакомая, Сара. Пробуем договориться об интервью. Зря. Идеологическая платформа «Израилитов» проста: все белые — это мусор и они сгорят в огне Апокалипсиса (возможно, и раньше). То есть, если вы поняли, для любого белого разговор с этими ребятами — отличный шанс почувствовать себя чёрным. Впрочем, самим членам секты с белыми разговаривать не рекомендовано. Они смотрят сквозь тебя, они не пожмут тебе руку, они будут говорить о тебе в третьем лице. Теперь ниггер это ты, а не они. Потому что ты — белый.
Конечно, об этом клоунском братстве прекрасно знают в местной полиции и в ФБР. Конечно, оно не представляет никакой опасности. Ровно до тех пор, пока находится под контролем, а значит выполняет свою локальную функцию — уводит с улиц малолетних бандитов, играет в войнушку, поставляет рекрутов для армии, участвует в «правильном» распределении наркотиков по району.
***
Грустная получается картина. Слишком грустная, чтобы напоследок не разнести её вдребезги.
Когда в 2006-м все мировые телеканалы в 12485709803-й раз хоронили Фиделя, судьба занесла нас в Гавану. С хромосомно-расовой точки зрения, с точки зрения доктора Менгеле, на Кубе проживают точно такие же негры, метисы, креолы и мулаты, как и в Испанском Гарлеме или в Новом Орлеане. Точно такие же.
Каково же было моё удивление, когда вместо увешанных золотыми цепями, наряженных в шаровары обезьян мы встретили на улицах Гаваны людей, исполненных собственного достоинства, открытых и честных. Да, бедных, да, худых — но это были люди, понимаете?
На Кубе есть правило: поскольку личный автомобиль — роскошь, а общественный транспорт не справляется с нагрузкой, каждый автомобилист обязан бесплатно подвозить незнакомых людей. На туристов это правило не распространяется, но мы подвозили ради интереса. И вот знаете, в чём принципиальное отличие Гаваны от Нового Орлеана? В том, что в Гаване твоим случайным попутчиком может оказаться 50-летняя темнокожая тётка, преподаватель государственного медицинского университета. Она не знает пока, что такое Taco Bell, у неё нет купленного в кредит смартфона, на её убогой кухне простая и грубая еда — но у неё есть чувство собственного достоинства. Она знает, что не задохнётся от приступа астмы, её не завалят в гангстерской перестрелке, а дочь не изнасилует драгдилер, её не будет допрашивать полицейский патруль, она не будет корчиться от почечной колики на пороге Emergency Room.
Ни одному человеку в мире не придёт в голову назвать кубинцев обезьянами или рабами, хотя рабы там — в каждой семейной родословной.
Именно поэтому не надо в присутствии кубинцев шутить по поводу Фиделя. Можно получить в морду. Точно так же, как не надо шутить в присутствии венесуэльцев по поводу Чавеса. Можно получить пулю.
И последнее. Ураган «Катрина», разрушивший дамбы в Новом Орлеане, шёл в Америку через Кубу. Власти Кубы провели своевременную эвакуацию, позаботившись о каждом, кто не мог позаботиться о себе сам. Потерь среди гражданского населения на Кубе практически не было. В Новый Орлеан, когда переполнились морги, пришлось доставлять продуктовые рефрижераторы. Источник
Константин Семин: «Мы не желаем страданий ни Европе, ни Америке»
Ведущий телепрограммы «Агитпроп», выходящей на канале «Россия-24», и автор ярких документальных фильмов Константин Семин известен как сторонник идей социальной справедливости. Он всегда на передовой в информационной «борьбе за это». Точек зрения много, а правда — одна, убежден собеседник «Культуры».
культура: Вы написали в интернете, что «Агитпроп» уходит на каникулы. Неужели закрываетесь?
Семин: Нет, просто взяли паузу на время выборов. Надеюсь, после завершения думской кампании вернемся к работе. Но присутствие в Cети и сейчас сохраняется: продолжаем выпуск «Агитблога» — это «домашняя» версия телепрограммы. Планируем и проект с историком Евгением Спицыным — предварительное название «Последний звонок», он посвящен ситуации в российском образовании…
культура: Назовете тех, кто его планомерно разрушал?
Семин: Да, это будет документальный цикл, охватывающий период от начала 90-х до наших дней. Однако информацию о проекте пока дозируем. Понимаем, что идея вряд ли всем придется по вкусу, поэтому не хотим провоцировать противодействие. Главная трудность в том, что необходимы аудиовизуальные подтверждения фактов и явлений, о которых мы собираемся рассказать. Получить их можно от родителей, учеников, педагогов — тех, кто рискнет с нами связаться. Для того чтобы это можно было сделать в анонимном режиме, отправив нам видео или другие свидетельства, мы сейчас заканчиваем работу над сетевой платформой. В дальнейшем мечтаем о более масштабном проекте, который бы объединил людей, исповедующих одинаковые ценности.
культура: У Вас большой репортерский опыт, но ближе, наверное, именно пропаганда, а не так называемая объективная журналистика, где все эти «с одной стороны, с другой стороны»?
Семин: Существенной разницы не ощущаю. У меня была программа «Вести +», выходила в ночном эфире. Чуть более информационная по верстке, нежели «Агитпроп», но вектор, эмоциональная окрашенность были такими же. Нельзя сказать, что я прямо раз — и что-то новое изобрел. А вот название «Агитпроп» — интересное. Нас регулярно клеймили, в морду тыкали за слово «пропаганда». Я же не вижу в нем ничего дурного…
культура: А какая сверхзадача? Что-то улучшается в жизни после выпуска программы или все тонет в потоке новостей?
Семин: Я бы соврал, если сказал: да, мой голос услышан, я на что-то повлиял. Прекрасно осознаю ограниченность своих возможностей, аудитория у меня не самая большая. Но если считаю, что молчать о каких-то вещах нельзя, и если могу хоть комариным писком вмешаться в ситуацию, то я буду это делать. Верю в силу слова. И часто вспоминаю строки советского поэта: «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести…» Мне их с детства повторяла мать. Жизнь показала, что это абсолютная истина. Сегодня информация правит обществом, человеческой мыслью, она мощнее, чем власть денег и оружия. Вы же знаете: идея становится материальной силой, когда она овладевает массами.
культура: Вот оно что — выходит, не случайно Вы назначили интервью в кафе у памятника Марксу! Я как раз хотела спросить о Вашем фильме «Планета Вавилон. Хроники Великой рецессии», где показывается бесчеловечность капитализма с его культом наживы, эксплуатацией, кризисами. Есть ли альтернатива этому строю?
Семин: Трудно советовать человечеству… Но радужными прогнозами поделиться, к сожалению, не могу. Экономический кризис усугубляется. Он вызывает серьезные противоречия. Неспроста я каждую программу заканчиваю пожеланием: «Мир вашему дому». Все говорит о том, что человечество не извлекает уроков из прошлого и постоянно наступает на одни грабли. Выросло уже несколько поколений, не знающих, что такое война, и есть множество желающих стравить народы в междоусобной бойне. Увы, я пока не вижу сил, которые могли бы этому сопротивляться.
культура: Вы известны как сторонник «левых идей», Красного проекта, социализма…
Семин: Понимаю, что во многом рассуждения о восстановлении Советского Союза утопичны: сегодня для этого нет ни предпосылок, ни реальных механизмов. Однако в перспективе такой путь для человечества неизбежен. Часто вспоминаю слова непопулярной ныне Розы Люксембург, которую, если кто забыл, забили прикладами немецкие штурмовики-нацисты. Она говорила: у человечества есть два пути — варварство и социализм. А мы размашисто идем по первому. И, возможно, пока не наедимся варварства, взаимного уничтожения и ограбления, не почувствуем необходимости в альтернативном развитии. Но если не хотим сгореть в адском пламени, превратиться в радиоактивный пепел, мы вернемся к социализму.
Нам представляли СССР как некий искусственный проект, придуманный безумными большевиками, нанятыми немецким генштабом. Неправда. Советский Союз появился исключительно потому, что Россию утопили в крови. На фронтах Первой мировой погибли миллионы людей. Эти страшные жертвы, принесенные на алтарь экономического кризиса начала ХХ века, закономерным продолжением которого стала война, эти жуткие, выпущенные наружу кишки, описанные Ремарком, Хемингуэем и многими другими, — вот кто был главным агитатором, а не большевики. Надо помнить о тех уроках. В истории все повторяется. Сейчас в мире снова экономический кризис — и снова пахнет порохом. Нужно, чтобы люди прозрели до того, как развернется бойня.
культура: Но если завтра война — мы готовы?
Семин: Не хочется войны никому. Не дай Бог. Мы не желаем смерти и страданий ни сытой Европе, ни такой же сытой Америке. Хотя в эти минуты, пока мы говорим, обстреливают Дебальцево, в очередной раз стирают с лица земли. Возможно, мои миротворческие интонации в Донбассе не поймут. Но повторю: войны не хотелось бы. И тем более нет желания быть втянутым в схватку за чужие интересы, когда кровью простых и бедных людей будет прикрываться чья-то корысть, жадность, стремление к наживе под красивыми лозунгами.
культура: В фильме «Биохимия предательства» Вы исследуете психологию власовцев. Что это за тип личности? Много ли таких в современной России?
Семин: Некоторые не прочь бы реабилитировать Власова. Чтобы общество примирилось с возможностью различных оценок, взглядов. Нам говорят, что на любое явление можно посмотреть с разных сторон. Можно так, а можно эдак. Но я надеюсь, что народная память о войне и 27 миллионах жизней, которыми оплачена Великая Победа, не позволит реабилитировать предательство.
культура: А как быть с теми, кто в 90-е сдавал страну Западу. Их, пожалуй, тоже нельзя прощать…
Семин: Конечно, нельзя. Но проблема в том, что элита не может просеять сама себя. А с 90-х она мало изменилась. Просеять способен народ, который сформулирует новые задачи, выдвинет новых лидеров. Можно ли это сделать бескровно, гуманитарными какими-то примочками, подорожниками и «целебными заговорами»? Сложный вопрос. Никому не хочется хаоса и революций. Однако история не знает примеров, когда элита по-доброму расставалась со своей собственностью и завоеваниями. Даже ужаснувшись открывающимся перспективам, грозящим ей уничтожением. Но надежда все равно сохраняется. Потому что, сравнивая день сегодняшний с другими периодами — русскими революциями, французской, — мы видим одно отличие. Вся сегодняшняя элита по происхождению остается советской. Все эти «переквалифицировавшиеся фарцовщики» окончили советскую школу. Может быть, хоть что-то в их сознании сохранилось. И это позволяет рассчитывать на пробуждение хотя бы части элиты. И она начнет столь необходимый стране процесс, который я называю ресоветизацией.
культура: Для построения новой России нужны, наверное, и люди особого типа — жертвенные павки корчагины, но с верой в Бога?
Семин: Даже если Павка Корчагин не верит в Бога, это не делает его менее Павкой Корчагиным. Я думаю, что Бог не теряет веру даже в Павку-атеиста.
культура: То есть, на Ваш взгляд, необязательно реанимировать триаду «православие, самодержавие, народность»?
Семин: Часто это является реакцией той самой элиты на возникающее в народе брожение. Общество требует справедливости, что подразумевает отъем «лакомых кусков» у того, кто их уже успел схватить и частично переварить. И тут элиты выкидывают козырь. Им может быть названная вами триада. Нельзя отбирать православные заводы, православные особняки, православные рудники. Что же получается: если капиталист крестится, он имеет право грабить своих рабочих? При этом я считаю, что у христианства, ислама, других основных религий и у марксизма с социализмом неразрешимых противоречий нет. И то, и другое, и третье категорически неудобно сегодняшнему глобальному миропорядку, нацеленному на расчеловечивание. Ислам, христианство, марксизм защищают личность, направляя ее на добрые дела, к высоким идеалам. Такой индивидуум немыслим в мире потребительства, где все рассчитывается на деньги, где человек является товаром, вещью. Сама история толкает христианство и социализм навстречу друг к другу. Современная ситуация заставляет верующих внимательнее относиться к постулатам марксизма, а марксизм — уважительнее к чувствам верующих.
культура: Вы родом из Екатеринбурга, где расстреляли царскую семью. Как относитесь к кровавой странице нашей истории?
Семин: Сочувствую погибшим, невозможно не разделять этого горя. Но нужно понимать, что убийство в доме Ипатьева было частью трагедии гораздо большей, охватившей всю страну. Миллионы простых людей сгинули из-за слабости и безволия политических деятелей, одним из которых был Николай II. И гибли они тоже в зловещих обстоятельствах. Мы и об этих людях забывать не должны. Героизация и возвеличивание царя, позволившего стране рухнуть в кровавую пропасть, на мой взгляд, не очень уместны. И я, оставаясь христианином и православным, с официальной позицией Церкви в данном случае не согласен. Считаю, что имею на это право.
культура: Сейчас все ищут национальную идею, образ будущего. У вас есть для него какой-нибудь «зажигательный» слоган?
Семин: «Другой мир возможен». Необходимо, извините за пафос, вернуть человека человеку. Такой запрос в нас по-прежнему существует. И не надо ждать, что придет кто-то и все свершит. Человеком себя ты можешь сделать только сам.
Татьяна Медведева
Когда правый движ в Москве скандирует какие-то глупости про «чёрных», очень хочется собрать всю эту обутую в Lacoste подростковую толпу и выгрузить где-нибудь на 155-й и Лексингтон авеню. Ну, чтобы определились уже с терминологией. Кстати, для полиции Гарлема, для американской службы иммиграции и натурализации и Дмитрий Дёмушкин, и, скажем, Тамерлан Царнаев — если бы их вдруг задержали для проверки документов — абсолютно одинаковы с лица. И оба проходили бы по отчётам как кавказцы, caucasians — представители кавказоидной расы, согласно учению отцов-основателей антропологии, отличающиеся от других рас белизной своей кожи.
В Америке нет, конечно, никакой дружбы народов. Это не плавильный котёл, а ядерный реактор, требующий постоянного охлаждения ресурсами, поступающими извне. Если ресурсы иссякнут, реактор моментально лопнет, и постсоветские гражданские войны покажутся детскими мультфильмами. США — вирусный банк, где хранятся штаммы всех существующих в мире национальных конфликтов. На соседних улицах живут арабы и евреи, индийцы и пакистанцы, японцы и корейцы. Разбитые по нейборхудам (районам) национальные общины очень плохо поддаются ассимиляции.
Держать же «дружбу народов» под спудом, худо или бедно формировать из нового поколения эмигрантов американскую идентичность помогают четыре вещи: деньги, развлечения, наркотики/лекарства и мощнейшая репрессивная машина. Закончатся деньги — закончится и мир на улицах, начнут искать крайних. Именно поэтому за своё сегодняшнее положение, за свой господствующий статус Америка будет драться хоть со всей планетой сразу, невзирая на потери. Чужие потери, разумеется. Отказ от роли мирового гегемона означает для этой страны гораздо более страшные перспективы, чем распад СССР для СССР.
***
Быть интернационалистом в Гарлеме нашему человеку трудно. По вечерам, чтобы избежать пробок на манхэттенской кольцевой, мне часто приходилось проезжать через его северные кварталы. Самая контрастная картинка в памяти — полураздетая белая проститутка, прислонившаяся на холодном ветру к опоре метрополитена, в районе, где на километр вокруг ни одного белого лица. Ни одного. Дружба народов.
Вообще, когда идёшь по Гарлему (речь в первую очередь о Гарлеме выше 115-й улицы, а не о той его «побелевшей» части, которая подверглась джентрификации и где любят селиться хипстеры сегодня), трудно отделаться от мысли, что Бог всё-таки не был поборником равенства. Вот бредёт навстречу поющий, танцующий, сам с собой разговаривающий человек. Иногда этот человек может броситься на тебя в ярости, но в самый последний момент отшатнётся, словно шкурой вспомнив о каком-то страшном возмездии для каждого, кто поднимет руку на белого. Однажды на детской площадке пришлось вызывать полицию, чтобы угомонить двухметровых темнокожих подростков. Хорошо, что приехал белый патруль.
Однажды, перед школой М.Л. Кинга я в буквальном смысле вкатился в массовую драку — от дома до дома сошлись в рукопашной ученики младших классов, разбившиеся на мафиозные стайки (типа Bloods&Crips). Вся улица встала, водители, заблокировав двери, наблюдали из машин за тем, как детки швыряют друг друга на капоты, как запинывают ногами кого-то на земле, как вжались в стены прохожие. Что это — африканские гены? Или крэк, сделавший обитателей чёрных кварталов так похожими на зверей?
Кто будет спорить с тем, что с физиологической точки зрения темнокожие отличаются от белокожих — ростом, силой, выносливостью? Тема табуирована, конечно, но ведь неспроста на американском ТВ нет-нет да и покажут чемпионат по шахматам для афроамериканцев. «Чёрные могут играть не только в баскетбол» — таков невысказанный посыл для массовой аудитории, которая, конечно, понимает, насколько ничтожен процент чёрных в американской интеллектуальной элите.
Слово «негр», вытесненное из американского обихода тоталитарной политкорректностью, заменено теперь на неологизм n-word, «слово на букву Н». Как будто неграм от этого легче. Сегрегация никуда не делась, просто сегодня она приобрела более изощрённые формы.
***
А ведь вообще-то чёрных на севере США, в Нью-Йорке, Иллинойсе, Пенсильвании могло и не быть. Климат там совсем не как в Алабаме или Джорджии, зимой — снег и пронизывающий ветер. В больших количествах негры появились в Чикаго, Нью-Йорке, Филадельфии примерно по тем же причинам, что и таджикские рабочие в Москве.
После окончания гражданской войны и отмены рабства чёрные стали самой дешёвой рабочей силой, позволявшей американским олигархам (robber barons) снижать издержки и подавлять любое стачечное движение. К примеру, стоило рабочим сталеплавильного производства в Хомстеде (Пенсильвания) потребовать от хозяина (Энди Карнеги) повышения зарплаты, как тут же с юга прибывали эшелоны с людьми, готовыми работать за гроши. Это и были штрейкбрейкеры — разрушители забастовок. Вот почему семена «межнациональной дружбы» очень быстро дали всходы и на аболиционистском Севере — казалось бы, просвещённом и либеральном. Когда чёрные и белые рабочие начинали убивать друг друга, олигархи, понятное дело, никак этому не препятствовали, даже наоборот.
Иными словами, гражданская война и последовавшая за ней пролетаризация чёрных — процесс, в чём-то синонимичный российскому освобождению крестьян. Буржуазии были нужны рабочие руки. Буржуазия их получила. Это и есть те самые «руки, которые построили Америку», о которых поёт Боно из U2. Через сто лет автоматизация промышленности, рост производительности труда, аутсорсинг и перенос компаний в Азию сделают их ненужными. Так появятся известные сегодня всему миру гетто.
***
«Ну и обезьяны», — моя знакомая скривилась при виде очередного танцующего на автобусной остановке негра. Я, помню, отчитывал её, стыдил.
А потом случилось наводнение в Новом Орлеане, и я сам в какой-то момент понял, что готов взять свои слова обратно.
После введения блокады и комендантского часа жизнь в Новом Орлеане перешла под контроль местных банд. Город и раньше считался одним из самых опасных, но наводнение сделало его чем-то вроде Порт-о-Пренса, столицы Республики Гаити. Убийства, грабежи, мародёрство. Заключённые местной тюрьмы по-садистски линчевали надзирателей. На дорогах шла охота за машинами и бензином — кто-то раскладывал поперёк трасс доски с гвоздями. С земли стреляли по спасательным вертолётам (по крайней мере, один упал). Жуткие вещи творились в «Супердоуме» — на стадионе, где наводнение пережидали несколько тысяч. Полицейским перерезали горло, топили их в переполненных туалетах, были случаи изнасилований и убийств маленьких детей. Всё это, разумеется, не попадёт на страницы американских газет и в эфир телеканалов. Свобода слова.
Однако и ужас продолжался недолго. В городе был установлен комендантский час, в Новый Орлеан вошла Национальная Гвардия с полномочиями стрелять по всему, что движется. Когда по каналам Нового Орлеана поплыли трупы, на улицах воцарилось спокойствие.
Это был ценный урок. Да, я увидел, как беспомощна американская полиция (муниципальные и федеральные полицейские не могли организовать элементарное взаимодействие, даже сидя в соседних зданиях, а некоторые офицеры вообще вешались от безнадёги). Да, я увидел, как тонка грань между американской мечтой и первобытным хаосом. Однако я увидел и как эффективна в подавлении бунтов грубая вооружённая сила, внутренние войска. Martial Law — «cтреляй во всё, что движется». Вот почему все последующие всплески межнациональной дружбы уже не казались чем-то серьёзным.
***
«Знаешь, почему в Америке никогда не будет революции? — скажет мне один подающий надежды юрист, выпускник Колумбийского университета, с которым мы разговорились о Новом Орлеане. — Потому что в этой стране белые и чёрные ненавидят и боятся друг друга больше, чем бедные — богатых». Именно так.
Одновременно это очень точный ответ на вопрос о перспективах сегодняшних демонстраций, прокатившихся по городам США. Нет никаких перспектив. Riots — нормальная, родовая, неотъемлемая часть американской истории. Погром — это Спутник. Извечный спутник капитализма. В 60-е половина Чикаго выгорела, в 1992-м горел Лос-Анджелес. Цинциннати, Кливленд, Атланта… Можно и весь список огласить… Да сама столица, Вашингтон, окружена такими районами, что Фергюсон библиотекой покажется. И ничего. Всё под контролем. Система подавления, распыления, нейтрализации протеста работает без сбоев.
***
Дело не расизме. Люди в чёрных гетто действительно доведены до состояния бессловесных животных.
Гетто можно безошибочно определить по запаху. Запаху подгоревшего пальмового масла. Жирный, сладкий дым, въедающийся в одежду. Так пахнет нищета. Это запах McDonald’s, Taco Bell, White Castle, ещё какой-нибудь дряни.
«Знаешь, почему здесь никогда не будет революции? — спрашивает уже другой мой знакомый, Питер, представитель уходящего поколения американцев — поколения, которое знало, как устроен двигатель внутреннего сгорания. — Потому что мы незаметно победили голод. Зелёная революция позволила заполнить желудки до отметки, на которой революция уже не имеет смысла».
Он прав. Дешёвый жир (cheap fat) сделал это. В гетто пухнут от сытой бедности. Представьте, бедность может быть сытой, рыгающей. Справедливо и для Нью-Йорка, и для Парижа. Эта сытость, конечно, отправит тебя на тот свет раньше срока. В США гетто почти всегда — территория диабета. В Гарлеме он у половины взрослого населения. Диабет без медицинской страховки означает, что вскоре у тебя начинают разрушаться суставы. Ни в одной стране мира, ни в одном городе я не видел такой концентрации людей с костылями, палками, всевозможными подставками, подпорками для ходьбы. Диабет и астма. Астма и диабет.
Люди в гетто лишены главного — возможности мыслить. Лишены возможности осознавать происходящее, осознавать, что превращаются в биомассу, в студень из костей и мяса, в полуфабрикат для так любимых детьми чикен-наггетсов. Утром эта масса заполняет поезда метро, идущие в нижний Манхэттен, где расползается по ресторанам, мойкам, магазинам. Вечером — втягивается назад в проджекты, угрюмые многоэтажки из бурого кирпича. Каждый, кто здесь попробует мыслить, рано или поздно составит компанию Мумии Абу Джамалю, иконе чёрного сопротивления, сочиняющего свои манифесты из камеры для приговорённых к пожизненному заключению.
Шесть миллионов заключённых — временно или постоянно, в частных и государственных тюрьмах. Шесть миллионов! Иосиф Виссарионович, вы можете себе это представить?
***
Впрочем, некоторым везёт, и им удаётся примкнуть к микроскопическому меньшинству, допущенному к благам американской цивилизации. Есть ведь и состоятельные чёрные, успешные чёрные, чёрные певцы, чёрные модельеры, баскетболисты, бегуны, футболисты, боксёры. Они необходимы в первую очередь для того, чтобы неуспешные не теряли надежды. На этом шансе на выигрыш, шансе на спасение держится любая лотерея, любая религия.
Кстати и с тем, и с другим в гетто, как правило, полный порядок. Лотерея и ломбард через дорогу от церкви. Церковь по соседству с игровыми автоматами. Ничего не изменится. Здесь ничего никогда не изменится. Даже если к Капитолийскому холму, как в 1995-м, выйдет очередной «марш миллионов».
Если уж и стоит американцам опасаться революционного движения, то не в Фергюсоне, а где-то поближе к мексиканской границе. Интересно, что мексиканские банды относятся к темнокожим с нескрываемым презрением. Мексиканцы считают себя выше, подчёркивают тот факт, что никогда не находились в рабстве, намекают на отсутствие у чёрных организации, дисциплины и идеологии, которая безусловно есть у группировок вроде сальвадорской Мара Салватруча или М18 .
Впрочем, это не совсем правда. Если продолжить экскурсию по Гарлему, следовало бы дойти до перекрёстка 125-й улицы и 3-й, кажется, авеню, где в одном из подвалов расположена штаб-квартира чёрных ультрас, движения так называемых «Чёрных Израилитов». Это смешная милитаристская секта, одновременно напоминающая и «Чёрных Пантер» времён Малькольма Х, и «Нацию Ислама» Луиса Фаррахана, но с откровенно фашистской идеологией. Да, пожалуй, это и есть чёрные фашисты. Вот бы куда наших ультрас, да с украинскими правосеками!
В урочный час у дверей подвала собирается толпа одинаково экипированных жлобов. Чёрные брюки заправлены в чёрные или светлые замшевые берцы, чёрные толстовки, чёрные головные платки. Приветствие — кулак к груди, рука — вперёд. Не зига, конечно, но напоминает.
Со мной моя темнокожая знакомая, Сара. Пробуем договориться об интервью. Зря. Идеологическая платформа «Израилитов» проста: все белые — это мусор и они сгорят в огне Апокалипсиса (возможно, и раньше). То есть, если вы поняли, для любого белого разговор с этими ребятами — отличный шанс почувствовать себя чёрным. Впрочем, самим членам секты с белыми разговаривать не рекомендовано. Они смотрят сквозь тебя, они не пожмут тебе руку, они будут говорить о тебе в третьем лице. Теперь ниггер это ты, а не они. Потому что ты — белый.
Конечно, об этом клоунском братстве прекрасно знают в местной полиции и в ФБР. Конечно, оно не представляет никакой опасности. Ровно до тех пор, пока находится под контролем, а значит выполняет свою локальную функцию — уводит с улиц малолетних бандитов, играет в войнушку, поставляет рекрутов для армии, участвует в «правильном» распределении наркотиков по району.
***
Грустная получается картина. Слишком грустная, чтобы напоследок не разнести её вдребезги.
Когда в 2006-м все мировые телеканалы в 12485709803-й раз хоронили Фиделя, судьба занесла нас в Гавану. С хромосомно-расовой точки зрения, с точки зрения доктора Менгеле, на Кубе проживают точно такие же негры, метисы, креолы и мулаты, как и в Испанском Гарлеме или в Новом Орлеане. Точно такие же.
Каково же было моё удивление, когда вместо увешанных золотыми цепями, наряженных в шаровары обезьян мы встретили на улицах Гаваны людей, исполненных собственного достоинства, открытых и честных. Да, бедных, да, худых — но это были люди, понимаете?
На Кубе есть правило: поскольку личный автомобиль — роскошь, а общественный транспорт не справляется с нагрузкой, каждый автомобилист обязан бесплатно подвозить незнакомых людей. На туристов это правило не распространяется, но мы подвозили ради интереса. И вот знаете, в чём принципиальное отличие Гаваны от Нового Орлеана? В том, что в Гаване твоим случайным попутчиком может оказаться 50-летняя темнокожая тётка, преподаватель государственного медицинского университета. Она не знает пока, что такое Taco Bell, у неё нет купленного в кредит смартфона, на её убогой кухне простая и грубая еда — но у неё есть чувство собственного достоинства. Она знает, что не задохнётся от приступа астмы, её не завалят в гангстерской перестрелке, а дочь не изнасилует драгдилер, её не будет допрашивать полицейский патруль, она не будет корчиться от почечной колики на пороге Emergency Room.
Ни одному человеку в мире не придёт в голову назвать кубинцев обезьянами или рабами, хотя рабы там — в каждой семейной родословной.
Именно поэтому не надо в присутствии кубинцев шутить по поводу Фиделя. Можно получить в морду. Точно так же, как не надо шутить в присутствии венесуэльцев по поводу Чавеса. Можно получить пулю.
И последнее. Ураган «Катрина», разрушивший дамбы в Новом Орлеане, шёл в Америку через Кубу. Власти Кубы провели своевременную эвакуацию, позаботившись о каждом, кто не мог позаботиться о себе сам. Потерь среди гражданского населения на Кубе практически не было. В Новый Орлеан, когда переполнились морги, пришлось доставлять продуктовые рефрижераторы. Источник
Константин Семин: «Мы не желаем страданий ни Европе, ни Америке»
Ведущий телепрограммы «Агитпроп», выходящей на канале «Россия-24», и автор ярких документальных фильмов Константин Семин известен как сторонник идей социальной справедливости. Он всегда на передовой в информационной «борьбе за это». Точек зрения много, а правда — одна, убежден собеседник «Культуры».
культура: Вы написали в интернете, что «Агитпроп» уходит на каникулы. Неужели закрываетесь?
Семин: Нет, просто взяли паузу на время выборов. Надеюсь, после завершения думской кампании вернемся к работе. Но присутствие в Cети и сейчас сохраняется: продолжаем выпуск «Агитблога» — это «домашняя» версия телепрограммы. Планируем и проект с историком Евгением Спицыным — предварительное название «Последний звонок», он посвящен ситуации в российском образовании…
культура: Назовете тех, кто его планомерно разрушал?
Семин: Да, это будет документальный цикл, охватывающий период от начала 90-х до наших дней. Однако информацию о проекте пока дозируем. Понимаем, что идея вряд ли всем придется по вкусу, поэтому не хотим провоцировать противодействие. Главная трудность в том, что необходимы аудиовизуальные подтверждения фактов и явлений, о которых мы собираемся рассказать. Получить их можно от родителей, учеников, педагогов — тех, кто рискнет с нами связаться. Для того чтобы это можно было сделать в анонимном режиме, отправив нам видео или другие свидетельства, мы сейчас заканчиваем работу над сетевой платформой. В дальнейшем мечтаем о более масштабном проекте, который бы объединил людей, исповедующих одинаковые ценности.
культура: У Вас большой репортерский опыт, но ближе, наверное, именно пропаганда, а не так называемая объективная журналистика, где все эти «с одной стороны, с другой стороны»?
Семин: Существенной разницы не ощущаю. У меня была программа «Вести +», выходила в ночном эфире. Чуть более информационная по верстке, нежели «Агитпроп», но вектор, эмоциональная окрашенность были такими же. Нельзя сказать, что я прямо раз — и что-то новое изобрел. А вот название «Агитпроп» — интересное. Нас регулярно клеймили, в морду тыкали за слово «пропаганда». Я же не вижу в нем ничего дурного…
культура: А какая сверхзадача? Что-то улучшается в жизни после выпуска программы или все тонет в потоке новостей?
Семин: Я бы соврал, если сказал: да, мой голос услышан, я на что-то повлиял. Прекрасно осознаю ограниченность своих возможностей, аудитория у меня не самая большая. Но если считаю, что молчать о каких-то вещах нельзя, и если могу хоть комариным писком вмешаться в ситуацию, то я буду это делать. Верю в силу слова. И часто вспоминаю строки советского поэта: «Словом можно убить, словом можно спасти, словом можно полки за собой повести…» Мне их с детства повторяла мать. Жизнь показала, что это абсолютная истина. Сегодня информация правит обществом, человеческой мыслью, она мощнее, чем власть денег и оружия. Вы же знаете: идея становится материальной силой, когда она овладевает массами.
культура: Вот оно что — выходит, не случайно Вы назначили интервью в кафе у памятника Марксу! Я как раз хотела спросить о Вашем фильме «Планета Вавилон. Хроники Великой рецессии», где показывается бесчеловечность капитализма с его культом наживы, эксплуатацией, кризисами. Есть ли альтернатива этому строю?
Семин: Трудно советовать человечеству… Но радужными прогнозами поделиться, к сожалению, не могу. Экономический кризис усугубляется. Он вызывает серьезные противоречия. Неспроста я каждую программу заканчиваю пожеланием: «Мир вашему дому». Все говорит о том, что человечество не извлекает уроков из прошлого и постоянно наступает на одни грабли. Выросло уже несколько поколений, не знающих, что такое война, и есть множество желающих стравить народы в междоусобной бойне. Увы, я пока не вижу сил, которые могли бы этому сопротивляться.
культура: Вы известны как сторонник «левых идей», Красного проекта, социализма…
Семин: Понимаю, что во многом рассуждения о восстановлении Советского Союза утопичны: сегодня для этого нет ни предпосылок, ни реальных механизмов. Однако в перспективе такой путь для человечества неизбежен. Часто вспоминаю слова непопулярной ныне Розы Люксембург, которую, если кто забыл, забили прикладами немецкие штурмовики-нацисты. Она говорила: у человечества есть два пути — варварство и социализм. А мы размашисто идем по первому. И, возможно, пока не наедимся варварства, взаимного уничтожения и ограбления, не почувствуем необходимости в альтернативном развитии. Но если не хотим сгореть в адском пламени, превратиться в радиоактивный пепел, мы вернемся к социализму.
Нам представляли СССР как некий искусственный проект, придуманный безумными большевиками, нанятыми немецким генштабом. Неправда. Советский Союз появился исключительно потому, что Россию утопили в крови. На фронтах Первой мировой погибли миллионы людей. Эти страшные жертвы, принесенные на алтарь экономического кризиса начала ХХ века, закономерным продолжением которого стала война, эти жуткие, выпущенные наружу кишки, описанные Ремарком, Хемингуэем и многими другими, — вот кто был главным агитатором, а не большевики. Надо помнить о тех уроках. В истории все повторяется. Сейчас в мире снова экономический кризис — и снова пахнет порохом. Нужно, чтобы люди прозрели до того, как развернется бойня.
культура: Но если завтра война — мы готовы?
Семин: Не хочется войны никому. Не дай Бог. Мы не желаем смерти и страданий ни сытой Европе, ни такой же сытой Америке. Хотя в эти минуты, пока мы говорим, обстреливают Дебальцево, в очередной раз стирают с лица земли. Возможно, мои миротворческие интонации в Донбассе не поймут. Но повторю: войны не хотелось бы. И тем более нет желания быть втянутым в схватку за чужие интересы, когда кровью простых и бедных людей будет прикрываться чья-то корысть, жадность, стремление к наживе под красивыми лозунгами.
культура: В фильме «Биохимия предательства» Вы исследуете психологию власовцев. Что это за тип личности? Много ли таких в современной России?
Семин: Некоторые не прочь бы реабилитировать Власова. Чтобы общество примирилось с возможностью различных оценок, взглядов. Нам говорят, что на любое явление можно посмотреть с разных сторон. Можно так, а можно эдак. Но я надеюсь, что народная память о войне и 27 миллионах жизней, которыми оплачена Великая Победа, не позволит реабилитировать предательство.
культура: А как быть с теми, кто в 90-е сдавал страну Западу. Их, пожалуй, тоже нельзя прощать…
Семин: Конечно, нельзя. Но проблема в том, что элита не может просеять сама себя. А с 90-х она мало изменилась. Просеять способен народ, который сформулирует новые задачи, выдвинет новых лидеров. Можно ли это сделать бескровно, гуманитарными какими-то примочками, подорожниками и «целебными заговорами»? Сложный вопрос. Никому не хочется хаоса и революций. Однако история не знает примеров, когда элита по-доброму расставалась со своей собственностью и завоеваниями. Даже ужаснувшись открывающимся перспективам, грозящим ей уничтожением. Но надежда все равно сохраняется. Потому что, сравнивая день сегодняшний с другими периодами — русскими революциями, французской, — мы видим одно отличие. Вся сегодняшняя элита по происхождению остается советской. Все эти «переквалифицировавшиеся фарцовщики» окончили советскую школу. Может быть, хоть что-то в их сознании сохранилось. И это позволяет рассчитывать на пробуждение хотя бы части элиты. И она начнет столь необходимый стране процесс, который я называю ресоветизацией.
культура: Для построения новой России нужны, наверное, и люди особого типа — жертвенные павки корчагины, но с верой в Бога?
Семин: Даже если Павка Корчагин не верит в Бога, это не делает его менее Павкой Корчагиным. Я думаю, что Бог не теряет веру даже в Павку-атеиста.
культура: То есть, на Ваш взгляд, необязательно реанимировать триаду «православие, самодержавие, народность»?
Семин: Часто это является реакцией той самой элиты на возникающее в народе брожение. Общество требует справедливости, что подразумевает отъем «лакомых кусков» у того, кто их уже успел схватить и частично переварить. И тут элиты выкидывают козырь. Им может быть названная вами триада. Нельзя отбирать православные заводы, православные особняки, православные рудники. Что же получается: если капиталист крестится, он имеет право грабить своих рабочих? При этом я считаю, что у христианства, ислама, других основных религий и у марксизма с социализмом неразрешимых противоречий нет. И то, и другое, и третье категорически неудобно сегодняшнему глобальному миропорядку, нацеленному на расчеловечивание. Ислам, христианство, марксизм защищают личность, направляя ее на добрые дела, к высоким идеалам. Такой индивидуум немыслим в мире потребительства, где все рассчитывается на деньги, где человек является товаром, вещью. Сама история толкает христианство и социализм навстречу друг к другу. Современная ситуация заставляет верующих внимательнее относиться к постулатам марксизма, а марксизм — уважительнее к чувствам верующих.
культура: Вы родом из Екатеринбурга, где расстреляли царскую семью. Как относитесь к кровавой странице нашей истории?
Семин: Сочувствую погибшим, невозможно не разделять этого горя. Но нужно понимать, что убийство в доме Ипатьева было частью трагедии гораздо большей, охватившей всю страну. Миллионы простых людей сгинули из-за слабости и безволия политических деятелей, одним из которых был Николай II. И гибли они тоже в зловещих обстоятельствах. Мы и об этих людях забывать не должны. Героизация и возвеличивание царя, позволившего стране рухнуть в кровавую пропасть, на мой взгляд, не очень уместны. И я, оставаясь христианином и православным, с официальной позицией Церкви в данном случае не согласен. Считаю, что имею на это право.
культура: Сейчас все ищут национальную идею, образ будущего. У вас есть для него какой-нибудь «зажигательный» слоган?
Семин: «Другой мир возможен». Необходимо, извините за пафос, вернуть человека человеку. Такой запрос в нас по-прежнему существует. И не надо ждать, что придет кто-то и все свершит. Человеком себя ты можешь сделать только сам.
Татьяна Медведева
Новостной сайт E-News.su | E-News.pro. Используя материалы, размещайте обратную ссылку.
Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter
