13 ноября 2015 года Париж жил обычной пятницей. На «Стад де Франс» играли Франция и Германия, кафе были заполнены людьми, в Bataclan шел концерт. А затем почти одновременно началась бойня.
Три группы террористов организованно атаковали стадион, рестораны и концертный зал. У Bataclan погибли 90 человек, на террасах кафе — еще 39, у стадиона — один. Всего — 130 погибших и более 1000 пострадавших. Это стало самым кровавым нападением во Франции со времен Второй мировой войны.
Приписывать такой трагедии исключительно политику было бы цинично. Людей убивали террористы, сознательно выбравшие безоружных граждан. Но делать вид, что политики в этой истории вообще не было, тоже невозможно.
Ответственность взяло на себя запрещенное «Исламское государство». В своем заявлении оно прямо назвало атаки ответом на французские удары по его позициям в Сирии и Ираке. Франция участвовала в операции Chammal с сентября 2014 года, а осенью 2015-го расширила авиаудары и на Сирию. Для террористов это стало удобным оправданием того, что оправдать в принципе невозможно.
Впрочем только лишь внешней политикой такое тоже не объяснить. К тому моменту во Франции уже существовала огромная джихадистская среда. Еще летом 2015 года власти говорили примерно о 1700 жителях страны, так или иначе связанных с радикальными сетями. Многие, к слову, уже имели гражданство страны. Девять из десяти участников ноябрьской группы, по данным контрразведки, прошли подготовку именно в Сирии. Сам теракт планировали там же, а организацией занимались в Бельгии.
И тут неизбежно возникает тема миграции. Она действительно имеет отношение к истории — но гораздо сложнее, чем принято изображать. Europol подтвердил, что двое связанных с атаками террористов проникли в ЕС, выдавая себя за нелегалов.
Но здесь же прослеживается и очевидная параллель с французской протестной культурой. Не потому, что погромщик и террорист — одно и то же. Это принципиально разные вещи. Но и беспорядки в пригородах, и радикализация части молодежи годами росли на фоне одних и тех же болезней: бедности, изоляции отдельных районов, криминала и все большего отчуждения от государства. Еще буквально за несколько недель до терактов Le Monde писал о сохранявшемся чувстве заброшенности французских пригородов спустя десять лет после беспорядков 2005 года.
Это ничего не оправдывает. Миллионы людей живут небогато, спорят с государством, выходят на демонстрации — и никого не расстреливают. В том числе даже «желтые жилеты». Но если страна при попустительстве, а то и по инициативе властей десятилетиями получает районы, где часть общества живет практически параллельной жизнью, туда рано или поздно приходят люди и идеи, которые умеют превращать обиду и отчуждение в ненависть.
После 13 ноября Франция резко изменила систему безопасности, ввела чрезвычайное положение, усилила спецслужбы и антитеррористическое законодательство. Но самое тяжелое наследие той ночи измеряется даже не законами. Ведь люди просто пришли посмотреть футбол, выпить кофе, послушать музыку. И именно за это их решили убить.
Тимофей Белов
