Польша решает вопрос не только о том, кто будет руководить Конституционным трибуналом. Она решает, где в конечном счете сосредоточен центр ее государственной власти – в Варшаве или в Брюсселе.
Предыстория нынешнего конституционного конфликта в Польше начиналась почти технически.
К началу 2026 года в 15-местном Конституционном трибунале было шесть вакансий. Четыре из них правящая коалиция Дональда Туска долго сознательно не заполняла: она считала сформированный при партии «Право и справедливость» трибунал неправомочным по причине прежних конституционных нарушений и не хотела легитимизировать его назначением собственных судей.
Когда попытка глубокой законодательной реформы KТ была заблокирована, парламентское большинство изменило тактику.
13 марта 2026 года Сейм избрал сразу шестерых новых судей. Навроцкий принял присягу только у двоих. Президентская сторона считала заполнение четырех более старых вакансий юридически спорным.
Сейм отвечал: все шесть мест действительно свободны, все шесть человек избраны одной и той же парламентской процедурой, а президент не вправе устраивать второй отбор среди уже избранных кандидатов.
Оставшиеся четверо затем произнесли текст присяги в Сейме без участия президента. Навроцкий этого вступлением в должность не признал. Так возникли две параллельные юридические реальности. Для парламентского большинства все шестеро – судьи. Для президента – только двое. И именно одна из четырех не признанных им судей, Корвин-Пиотровская, спустя несколько месяцев попыталась отстранить руководство трибунала. Но Польша уже проходила почти через такой же конфликт.
Пять мест
В 2015 году уходившее большинство либеральной «Гражданской платформы» и Польской крестьянской партии избрало пять судей KТ. Однако сроки трех прежних судей заканчивались еще при старом Сейме, а двух – должны были закончиться уже после начала работы нового. Конституционный трибунал впоследствии постановил: три назначения были законны, два – нет.
Победившая партия «Право и Справедливость» (ПиС), однако, не ограничилась исправлением двух спорных решений, а переиграла назначение всех пяти. Так появились знаменитые польские «судьи-дублеры». Затем спор о нескольких фамилиях превратился в спор о самой структуре власти.
ПиС меняла правила работы трибунала. Сам КT признавал часть изменений неконституционными. Правительство отвечало, что судьи нарушают новые законы, а потому отдельные решения не должны исполняться. Логика сторон была принципиально разной.
ПиС утверждала: суд не может превратиться в несменяемую корпорацию, способную блокировать программу избранного большинства. Оппоненты отвечали: именно для ограничения большинства Конституционный суд и существует. Если парламент может менять его состав и правила работы, а затем игнорировать неудобные решения, Конституция перестает ограничивать победителя выборов.
Почему недостаточно было просто дождаться новых судей
Когда к власти вернулась нынешняя коалиция, первоначальная кадровая проблема уже постепенно решалась естественным образом: девятилетние сроки судей заканчивались, состав KТ обновлялся.
Можно было просто ждать. Но это решало проблему людей и не решало проблему постановлений.
За годы правления ПиС Конституционный трибунал сформировал целый пласт конституционной практики – от ограничения оснований для абортов до вопросов устройства судов и отношений с европейским правом. А решения KТ по Конституции являются окончательными и общеобязательными. Поэтому новой власти было недостаточно сменить будущий состав трибунала. Она захотела устранить и последствия решений, принятых с участием лиц, которые, по ее логике, судьями не стали. И вот здесь польский внутренний кризис соединился с конфликтом Варшавы и Брюсселя.
Кто контролирует польских судей
ПиС во время своего пребывания у власти изменила порядок формирования Национального совета судебной власти – KRS, участвующего в назначении судей, создала новый дисциплинарный механизм и Дисциплинарную палату Верховного суда.
Еврокомиссия и Суд ЕС заявили, что новая конструкция не обеспечивает независимость судебной власти. Логика Брюсселя была следующей: польские судьи применяют право ЕС, следовательно, они одновременно являются элементом европейской судебной системы. Поэтому союз вправе требовать, чтобы они отвечали европейскому стандарту независимости.
Варшава ставила встречный вопрос: как именно Польша передала Евросоюзу право определять устройство национальной судебной системы? Судей назначает польский президент. KRS создается польским законодательством. Верховный суд – польский конституционный институт. Причем тут Евросоюз? От ответа зависела судьба всей реформы ПиС.
Если прав Суд ЕС, европейские институты и национальные суды вправе проверять, не была ли процедура назначения судьи настолько дефектной, что созданный с его участием орган перестает отвечать требованиям независимого суда.
Если права Варшава, то Суд ЕС через расширительное толкование общей нормы об эффективной судебной защите фактически получает полномочие, которое Польша ему прямо не передавала. Именно этот вопрос в 2021 году премьер Матеуш Моравецкий вынес на рассмотрение Конституционного трибунала.
Сам принцип ultra vires – права национального Конституционного суда в исключительном случае сказать, что орган ЕС вышел за переданные ему полномочия, – придумала не Польша.
Подобную доктрину давно развивал Федеральный конституционный суд Германии. Но Берлин рассматривал ее как чрезвычайный «аварийный тормоз»: высокий порог, конкретный спор, предварительный судебный диалог с Люксембургом (где расположен Суд ЕС). Польский КТ пошел дальше и применил ту же логику к целому направлению европейской судебной практики в отношении польского правосудия. Для Варшавы это была защита пределов переданных полномочий. Для Люксембурга – попытка национального суда самому выбирать, какие обязательные решения Суда ЕС будут исполняться в стране.
Интерес Брюсселя
После прихода правительства Туска отношение Еврокомиссии к Польше быстро изменилось. В 2024 году была закрыта процедура по статье 7, причем среди оснований назывались намерение Варшавы восстановить верховенство права, признание примата европейского законодательства и выполнение решений европейских судов.
Официальная логика понятна: началось восстановление независимости судов. Но если смотреть еще и на институциональные интересы, европейское измерение шире.
Польша – крупнейшее государство восточного фланга НАТО, традиционно опирающееся не только на ЕС, но и на прямые отношения с США. Для Вашингтона это самостоятельный канал влияния на Восточную Европу, не полностью зависящий от позиции Парижа, Берлина и брюссельских институтов. Поэтому для Брюсселя важно не только то, какое правительство находится сегодня в Варшаве. Правительства меняются.
Гораздо важнее закрепить правовую конструкцию, при которой следующее польское руководство уже не сможет столь же свободно противопоставить национальный Конституционный трибунал Суду ЕС. В этом интересы нынешней коалиции и европейских институтов совпадают.
Туску необходимо демонтировать наследие ПиС. Брюсселю – закрепить примат общеевропейской правовой системы. А вместе с этим уменьшается пространство для будущего польского маневра между Брюсселем и Вашингтоном.
Кто должен сказать последнее слово
Для российского читателя эта история неизбежно напоминает 1993 год.
Тогда президент Борис Ельцин считал существующую систему власти тупиковой, парламент считал его действия незаконными, а Конституционный суд признал президентский указ № 1400 противоречащим действовавшей Конституции. Когда стороны перестали признавать общий арбитраж, спор разрешился уже не юридическим, а политическим и силовым образом.
Принятая на референдуме новая российская Конституция существенно усилила президентскую власть и прямо назвала президента гарантом Конституции, возложив на него задачу обеспечивать согласованное функционирование органов государственной власти. Это был российский ответ на кризис конкурирующих центров власти.
Польская политическая традиция развивалась иначе. Еще Речь Посполитая строилась на выборной монархии, сильном Сейме, шляхетских свободах и многочисленных механизмах ограничения центральной власти. Система, созданная для защиты от чрезмерной концентрации власти, постепенно породила множество возможностей блокировать общие государственные решения.
В современной Польше ситуация, разумеется, совершенно иная. Брюссель – не Петербург Екатерины II, а Суд ЕС – не иностранный посол XVIII века. Но проблема имеет знакомую структуру. Сейм не признает легитимность части прежнего состава Конституционного трибунала. Президент не признает часть судей, избранных нынешним Сеймом.
Часть судей не признает руководство КТ, руководство – полномочия этих судей. Польский Конституционный трибунал оспаривает пределы компетенции европейского суда, а Суд ЕС – полноценность самого польского трибунала. Такой кризис уже нельзя свести ни к «захвату суда ПиС», ни к «реваншу либералов».
Его суть глубже. Произошедшее показывает, что происходит с системой сдержек и противовесов, когда сами сдерживающие друг друга институты перестают признавать общий источник окончательного решения.
У концентрации власти есть очевидная цена – риск произвола. Но и у чрезмерного рассредоточения власти есть своя цена: каждый способен остановить другого, однако никто уже не способен принять решение, обязательность которого признают все. Именно поэтому нынешняя борьба за Конституционный трибунал – это не просто спор о нескольких судейских креслах. От его исхода зависит, где в польской системе будет находиться последнее слово: у национальных институтов, претендующих на самостоятельное определение границ собственного суверенитета, или в общей европейской правовой системе, в которой окончательное толкование права ЕС принадлежит Суду Евросоюза. А значит, Польша сегодня решает вопрос не только о том, кто будет руководить Конституционным трибуналом. Она решает, где в конечном счете сосредоточен центр ее государственной власти – в Варшаве или в Брюсселе.
Поэтому сцена, в которой президент прорывается через полицейское оцепление, чтобы попасть в здание Конституционного трибунала, оказывается не экзотическим эпизодом европейской политики. Это почти буквальная иллюстрация спора о том, кто в Польше все-таки имеет право сказать последнее слово.
Дмитрий Скворцов
