24 октября 2026 года почти миллион французов вышел на улицы протестовать против ухудшения жизни и ситуации в образовании. Школьники, профсоюзы, фермеры, «жёлтые жилеты» и все недовольные тяготами французского бытия запрудили крупные города. Акции прошли в основном мирно, в отличие от массовых погромов 17 числа, которые ошеломили обывателей кадрами горящей ратуши в Лиможе (тихий городок на юго-западе). После этого был введён комендантский час во многих городах и дана команда на жёсткое пресечение беспорядков.
Интересно, что в обращении к нации Макрон говорил не только о «необузданном насилии и гневе», но и о том, что не следует путать мирных протестующих с теми, кто грабил магазины и громил префектуры. Первые имеют право на протест, а вторые — ультралевые бунтари.
«Те, кто занимался погромами, должны заплатить, те, кто грабил, должны возместить, те, кто пытался свергнуть республику, должны ответить», — добавил он.
И действительно, на многочисленных видео из Франции видно, что погромы, драки, поджоги начинают люди в чёрных одеждах с закрытыми лицами. Они выделяются из массы протестующих крайне агрессивным поведением, чёткими, взаимно согласованными действиями, подготовкой и оснащением.
В Европе сложилось однозначное мнение, что речь идёт о децентрализованном сетевом движении левых радикалов, которых отличает приверженность насильственным методам. Макрон назвал погромы и вандализм попыткой восстания против республики — точно так же считают и сами эти радикалы. Они уверены, что, швыряя булыжники в полицию и поджигая мусорные баки, они приближают падение ненавистного государства и капитализма.
Во Франции чётко, в том числе юридически, различаются «крайне левые» и «ультралевые». Первые — это легальные партии, сидящие в том числе в парламенте, а вторые — анархистские радикальные группы, признающие только насильственные методы и не имеющие централизованных организаций.
В отчёте комиссии Национального собрания по расследованию «вопросов структурирования, финансирования, средств и методов действий группировок, совершающих насилие во время манифестаций», созданной после протестов против пенсионной реформы 2023 года, даётся наиболее полная и обобщённая официальная информация о них.
Так, ультралевые — это массы политически заряженных на насилие недовольных, самоорганизованные для участия в протестах в небольшие группы от трех до двадцати человек. Их цель деструктивна: упразднение и разрушение существующего порядка. Их объединяют некоторые общие идейные принципы: отказ от представительной демократии, партийной иерархии, принятие прямого действия, автономной организации, прямой демократии и самоуправления. Их ключевое отличие от традиционных левых партий — отказ от идеи захвата власти вообще. Захват государственной власти через выборы или вооружённую борьбу, по их мнению, приведёт лишь к созданию новой системы угнетения. Короче говоря, идейно — это эволюция анархистов, французская махновщина.
В «Либерасьон» было интервью с одним из анархистов, и он так описал свои цели: «Загнать государство в угол, чтобы оно показало своё истинное лицо — полицейское насилие, которое ежедневно проявляется в рабочих кварталах».
Другое их отличие от обычных политических сил состоит в том, что их участие в протестах не преследует своей целью реализацию требований протестующих. Даже большевики возглавляли стачки не только для революционной пропаганды и свержения правительства, но и чтобы улучшить жизнь работяг здесь и сейчас. Эти же анархистские группировки и не скрывают, что пользуются протестами, чтобы громить и ломать, чтобы «атаковать систему». В парламентском отчёте сказано, что цель ультралевых — «вклиниться в манифестации и заставить их выйти из-под контроля».
Сами протестующие, если это не организованные профсоюзники, как правило, не выявляют в своих колоннах радикалов и не пресекают их хулиганство. Проявляют завидную толерантность, а иногда и покрывательство. По-видимому, обычные люди считают, что насилие только повышает ставки, напугает правительство и приблизит удовлетворение требований. Или просто сочувственно относятся. Всё-таки Франция — родина революций. Романтического флёра вокруг ультралевых много. Практически нет фильмов и сериалов, представляющих погромщиков хоть как-то, кроме как отчаянными борцами за справедливость.
По версии французских властей, ядро активистов оценивается в 2–3 тыс. человек. Это люди, способные к организованным насильственным действиям как в ходе уличных столкновений, так и в рамках «целевых операций». Примыкающий к ним периферийный слой сторонников оценивается в 8–10 тыс. человек. А к широкой среде симпатизантов относят чуть ли не всех протестующих. Они в большинстве своём не разделяют насильственных методов, но и не препятствуют им, не осуждают их.
Базами ультралевых являются крупные города: Париж, Лион, Страсбург, Нант, Ренн. Главный канал вербовки — соцсети и сквоты на севере Парижа. Причём изучение профиля ультралевого активиста показало, что это вовсе не безусый салага или недовольный пролетарий. В основном это молодые люди от 25 до 35 лет с образованием не ниже бакалавра (полное среднее образование с правом получения высшего) и гуманитарной специализацией. Бывший министр внутренних дел Франции Дарманен так описал тех, кто находится под наблюдением как ультралевый: «Адвокаты, врачи, выходцы из благополучных семей, а не разгневанные рабочие с закрывающегося завода».
Короче говоря, всё смешалось в доме Облонских: работяги мирно протестуют и бастуют, пока гуманитарии жгут баки и дерутся с полисменами.
Ультралевые — явление не чисто французское, а общеевропейское. Ультралевые рассматриваются прежде всего как сила, инициирующая столкновения с полицией. По данным «Европола», в год фиксируется около 20 совершённых, предотвращённых или сорванных террористических преступлений, связанных с ультралевыми. Второе место после джихадизма. Отличие ультралевых от ультраправых групп состоит в нацеленности на представителей власти и имущество, а не на людей. В том же парламентском докладе указано, что значительная часть угрозы для государства связана с действиями против инфраструктуры и экономических объектов. Например, в ночь перед открытием Олимпийских игр 2024 года в Париже была повреждена железная дорога. В мае 2025 года у почти 200 тыс. домов пропало электричество из-за атак на подстанции и ЛЭП. В период с марта 2020 по февраль 2022 года было зафиксировано 250 атак на вышки сотовой связи. В этих диверсиях обвиняют ультралевых.
Несмотря на заявления Макрона, что в деятельности ультралевых группировок нет иностранного вмешательства, понятно, что в такой живительной среде, расталкивая друг друга локтями, толкутся все разведки мира.
Погром в европейской политической жизни — не новость и не исключение из правил, а её компонент. У погромной активности есть своя драматургия. Сначала недовольные выходят на улицу протестовать. Затем на обочине массовой демонстрации появляется радикальное меньшинство. Камеры переводят объектив на огонь и дым, и сложная повестка уступает место простой картинке беспорядка, которую смакуют все: ТВ, СМИ, киноделы, тиктокеры.
В этом и состоит парадокс погрома: он выглядит как «удар по системе», но укрепляет её. Власть получает повод говорить о восстановлении порядка, расширении полномочий полиции и необходимости сурового ответа. Общественное внимание смещается с причин недовольства на его наиболее зрелищные проявления. Разрушение обещает встряхнуть политический порядок, но по факту помогает ему перетерпеть очередной кризис недовольства.
Ультралевые радикалы в этой логике — не передовой отряд социальной революции, а простофили, которые верят в эффектный жест вместо стратегии. Что в очередной раз доказывает низкий уровень гуманитарного образования в Европе.
Действия ультралевых могут быть хорошо организованы на уровне небольшой группы, однако организация уличного боя ещё не организация восстания и тем более системы государственной власти.
Легко заметить, что погром Парижа большинству французов не по душе. Тем более эскалация насилия в процессе массовых протестов ультралевыми открывает дорогу к грабежам, в которые втягиваются криминальные элементы, в том числе многочисленные мигранты. Это разжигает недовольство и показывает непривлекательность альтернативы власти, её пугающий образ. Для многих нейтральных французов выбор начинает выглядеть так: либо привычный порядок с президентом Макроном, либо анархистский хаос и вот это всё из тик-тока. А что делают Макрон и партия Ле Пен? Они обвиняют в поддержке радикалов Меланшона. Они, грубо говоря, говорят избирателю: «Голосуя за „Непокорённую Францию“, ты голосуешь за поджигателей ратуши и мародёров».
Так что присутствие ультралевых погромщиков в некотором смысле выгодно с точки зрения отношений власть — народ. Поведение радикалов дискредитирует не только конкретные протесты, но и саму идею политической альтернативы существующему политическому строю. Если на экране остаются лишь маски, камни и огонь, то предложения о социальных изменениях звучат тише, а разговор о причинах недовольства кажется оправданием беспорядков.
Политические уроки от мая 1968 года и последующих цветных революций, включая киевский Майдан, ставший катализатором глобальной эстетики бунта, выучены. Выведена идеальная формула пережидания недовольства: милитаризация подавления плюс эстетизация разрушения. Часть полиции трансформирована в отряды для уличных драк, а медиа и поп-культура бережно и романтично тиражируют образы горящих машин, разбитых витрин и распотрошенных банкоматов. Уличное насилие подается почти как высшее романтическое проявление свободы.
Нет сомнений, что опытный и искушённый в политике Жан-Люк Меланшон всё прекрасно понимает. «Непокорённая Франция» (НФ), на мой взгляд, однозначно связана с радикальными группами и поддерживает их.
На что рассчитывают противники Меланшона, понятно: что погромы снизят электоральный результат НФ. На что рассчитывает Меланшон? Вероятно, на обратное — что в избирателе возобладает гнев и симпатии к анархистам. А может быть, руководство партии просто не способно контролировать низовой идейный радикализм. Всё-таки Франция — родина революций.
Нет сомнений и в том, что репрессивный аппарат из политических соображений серьёзно сдерживается. Это видно по ходу и течению уголовных дел в отношении ультралевых. Многие дела разваливаются или суды дают небольшие сроки. Органам следствия и обвинения не хватает нормативной базы, чтобы разгромить это псевдоподполье. Хотя все леваки стоят на учёте, то есть находятся под оперативным наблюдением.
Таким образом, французская ультралевая махновщина, при всей своей внешней радикальности, не особо угрожает политическому строю Франции. Погромы скорее дискредитируют протест и отвлекают общество от реальных проблем.
Анатолий Широкобородов
