В Старом Свете никто не испытывает иллюзий по поводу возможности легкой военной победы над Россией. Однако не нужно слишком переоценивать инстинкт самосохранения у европейских элит.

История не повторяется. Даже как фарс. И новый раунд векового противостояния России и Европы будет, само собой, выглядеть совершенно иначе, чем все предшествующие. Сейчас власти Германии под надуманным предлогом закрывают российские культурные и дипломатические учреждения, а норвежские – захватывают российские научные суда. Все возвращается на круги своя, известные нам с конца XV столетия, когда Европа впервые попробовала обуздать стремление России к самостоятельности.

При этом сейчас немецкие, норвежские и любые другие европейские правители не стремятся к тому, чтобы довести дело до прямого кинетического столкновения. Причина этого – совершенно точно не в миролюбии Берлина, Парижа или Лондона, которое им никогда не было присущим. Мы также не можем всерьез говорить о том, что Европа настроена на дипломатический диалог по более широким вопросам региональной безопасности – все, что говорится там на эту тему, представляет собой пустые слова. Но у попыток пока уклоняться от столкновения есть объективные причины.

Во-первых, у крупнейших государств Европы нет для этого человеческих и других материальных ресурсов. С вооружениями получше, но и их пока предпочитают отправлять на Украину, где население готово приносить себя в жертву европейским амбициям. Население Европы воевать с Россией не готово, степень обнищания еще долго будет недостаточной для того, чтобы бросить рядовых немцев, французов или англичан в топку вооруженного противоборства. На поляков и прочие Балканы там тоже особенно не рассчитывают – желание повоевать с Россией по-настоящему в Варшаве еще меньше, а агрессивная и буйная риторика прикрывает отсутствие военной решимости.

Во-вторых, в Европе вполне адекватно оценивают стремление своих американских покровителей выжить и отсутствие у Вашингтона даже минимального желания оказаться втянутым в смертельную схватку с Москвой. Все разговоры об американском «ядерном зонтике» над Европой представляют собой детские сказки, в которые никто не верит. Так было в годы холодной войны 1946–1991 годов, так остается и сейчас: большой друг советского народа генерал Де Голль и его преемники не зря нацеливали французское ядерное оружие на Москву, Киев и Ленинград – победить не думали, но хотелось хотя бы нанести максимальный человеческий урон.

Так что иллюзий по поводу возможности легкой военной победы над Россией, а иначе зачем затевать с ней прямой конфликт, в Старом Свете никто не испытывает. Однако эти рациональные аргументы могут столкнуться с факторами субъективного характера. В первую очередь потому что нам не нужно слишком переоценивать инстинкт самосохранения у европейских элит. Ведь за последние 150 лет в Европе не произошло серьезной смены элит, как в России или Китае, и мы все-таки имеем дело с прямыми политическими потомками тех, кто развязал Первую и Вторую мировые войны.

Европейским политикам, особенно германским и британским, всегда был свойственен авантюризм, совершенно не присущий, например, нам и намного меньше являющийся отличительным свойством американцев. Не случайно внимательный наблюдатель и ценитель нюансов политических культур Джордж Кеннан писал в своей «длинной телеграмме» 1946 года, что в отличие от Германии, русская внешняя политика «не является ни схематичной, ни авантюристической. […] Не рискует без необходимости».

Сами американцы, при всей их склонности решать проблемы насилием, также не славятся готовностью к опрометчивым действиям. Известная американская привычка нападать на противника только если он с точностью на 200% слабее и не может оказать сопротивление – это хороший показатель того, что с ними можно иметь дело в части дипломатии. США даже на Иран пошли, имея полную уверенность в быстрой и легкой победе. По поводу вероятного течения конфликта с Россией там таких иллюзий не было даже в самые пиковые годы однополярной гегемонии США и нашего системного ослабления.

А вот наши западные соседи в Европе, наоборот, от природы склонны создавать рискованные ситуации. Именно природный авантюризм втянул европейские империи в Первую мировую войну, он же стал двигателем опрометчивых вторжений в Россию Франции при Наполеоне и Германии в середине прошлого века: в обоих случаях европейские правители решились на то, что для современников выглядело полным безумием.

Иными словами, пока Европа пытается вести с Россией войну мягкими средствами, для перехода к большей агрессивности у нее нет ресурсов, но есть остатки здравой оценки ситуации. Вместе с тем считать, что так оно и останется, было бы несколько легкомысленно. Европейцы на каждом новом витке противостояния своими руками «сжигают мосты», которые могли бы позволить создать сравнительно сбалансированную систему совместного существования в будущем.

На этом фоне решение наших властей о закрытии Институтов имени Гете в России выглядит не только симметричным, но и правильным в долгосрочной перспективе ответом. Нравится это нам или нет, но за последние десятилетия культурное и гуманитарное сотрудничество стало почти всегда проводником государственной политики. Исключения минимальны – что-то делают вместе российские и французские музейщики, в каких-то делах сотрудничают другие представители культурной и научной среды. Но в целом абсурдное словосочетание «мягкая сила» полностью вытеснило на Западе из культурного и гуманитарного сотрудничества всё, кроме выполнения политической задачи.

Уже на протяжении многих лет даже самые невинные сферы отношений между народами ставятся в Европе и США на службу прагматичным государственным интересам. Это не самое приятное явление нашего времени. Однако оно, признаем, является неизбежным последствием того, что внешнеполитическая деятельность государств стала тотальной – она уже давно удел не столько дипломатов, сколько всех тех, до кого современное государство может дотянуться со своими деньгами и контролирующими органами.

В России мы, кстати, также сталкиваемся с ситуацией, когда сотрудничество в образовании и культуре оценивается именно по его политическому эффекту. А уж тем более это верно, когда речь идет о Европе или США. Да и с точки зрения широкой общественности сложно объяснить осмысленность траты денег на образовательные или иные гуманитарные проекты, если невозможно проследить то, как они усиливают позиции государства в той или иной стране либо регионе.

Нет сомнений в том, что когда речь идет о странах Запада, требования к условным «институтам Гете» по части производства влияния на умы еще выше, чем в России. А контроль над тем, чтобы такая функция неукоснительно исполнялась со стороны чиновников федерального ведомства ФРГ – еще строже и эффективнее. В конечном итоге вся польза от деятельности такого рода учреждений «смазывается» лежащей на них политической нагрузкой.

Размывание этой сферы взаимодействия кажется неизбежным. И возможно, даже необходимым для того, чтобы в будущем отношения за пределами официальной дипломатии стали менее зависимыми от политической конъюнктуры в европейских столицах. Пока же европейские политики одновременно боятся столкновения с Россией и сами затягивают себя в воронку конфронтации – ситуация, требующая именно от нас особой бдительности и решительности в практическом отношении.

Тимофей Бордачёв