В рынке нефти сейчас отражается не только конфликт на Ближнем Востоке, но и ответ на вопрос, что такое власть в Америке сегодня. Где проходит грань между политическим действием и торговым сигналом?

23 марта, за пятнадцать минут до того, как палец Дональда Трампа коснулся кнопки «Опубликовать» в его личной соцсети Truth Social, рынок нефти вздрогнул. Кто-то, обладающий либо безупречным аналитическим чутьем, либо доступом к тексту, который еще не был прочитан миром, продал контракты на нефть на более чем полмиллиарда долларов. В своем посте Трамп сообщил о «продуктивных переговорах» с Ираном, что привело к резкому падению цен на нефть и росту капитализации фондового рынка США на 2-3 трлн долларов. Вскоре цены снова пошли вверх, а мировые фондовые рынки упали на фоне заявления Тегерана, опровергающего сам факт ведения переговоров.

Рынок нефти сейчас живет ожиданиями и слухами, а значит, всегда можно сказать, что кто-то просто угадал. Да и по меркам глобальных рынков полумиллиардная ставка не выглядит космической. Можно спрятаться за статистику и заявить о случайном скоплении сделок. Но есть упрямая деталь, которую трудно сделать невидимой. Утром понедельника, без крупных макрособытий, внезапно возникает концентрированная ставка прямо перед политическим сигналом, который стал мощнейшим триггером движения цены.

Политический эффект для Трампа от этой истории возникает вне зависимости от того, всплывет ли его имя в расследовании по делу об инсайдерской торговле. Этот эффект происходит из самой архитектуры текущего момента, когда президент США способен одной короткой публикацией в собственной соцсети сдвинуть цену на сырье, индексы, валютные ожидания. Если незадолго до этого появляются биржевые ставки, предваряющие пост в социальной сети, не нужно доказывать, что это семья Трампа, его окружение или чьи-то посредники. Достаточно того, что рынок и избиратель начинают подозревать саму возможность. И такое подозрение почти равно обвинению.

Трамп традиционно демонстрирует, что может «решить» проблему, не особо заботясь о том, как устроены процедуры. Выкрасть Мадуро, получить доступ к венесуэльской нефти и отрезать от поставок Китай – это удача вне зависимости от того, какие правила в ходе операции нарушены. С Ираном так не вышло, ставка не сыграла. И сейчас Трамп риторическими интервенциями вынужден сбивать перегретый рынок сырья. А раз уж приходится это делать, то почему бы и не без пользы для себя? Тем более если сам стиль управления давно уже напоминает биржевое буги: резкие движения, непредсказуемая смена направлений, непрекращающиеся качели взад-вперед.

В истории США уже были прецеденты, когда высшие госслужащие использовали свой пост для биржевых спекуляций, но масштабом сильно поменьше. «Пришлите мне закон, запрещающий инсайдерскую торговлю для членов Конгресса – я подпишу его завтра», – написал экс-президент Обама в 2012 году перед принятием так называемого STOCK Act, призванного запретить законодателям использовать непубличную информацию. С тех пор ни один конгрессмен не был привлечен к ответственности по этому закону, хотя скандалы по теме инсайдерской торговли не прекратились.

Сейчас мы имеем дело с ситуацией, где формально никакой секретной информации нет. Президент просто пишет в соцсеть, а его ближний круг, способный интерпретировать его намерения со скоростью, недоступной остальному миру, делает ставки за 15 минут до отправки сообщения. Это не инсайд в классическом понимании. Это эксплуатация временного лага между принятием решения и его обнародованием, лага, в котором умещается полмиллиарда долларов биржевой ставки.

Наращивание семейного капитала может быть не просто личным интересом Трампа, а попыткой освободиться от зависимости. Меньше нужды в спонсорах, больше самостоятельности. Деньги как броня от партийных элит, от доноров, от медиа. Для политика-популиста это еще одна попытка выйти за рамки американской политической традиции, где президент является не до конца самостоятельной фигурой, зависящей от хотелок партийных спонсоров.

В контексте выборов в Конгресс подобная история опасна не только юридическими рисками – 79-летнего Трампа они вряд ли сильно заботят. Обвинение в инсайдерской торговле дает козырь оппонентам действующего президента. Более 60% взрослых американцев имеют активы на фондовом рынке. И инсайдерская торговля на высшем уровне подрывает доверие к биржевым механизмам, лежащим в основе не только американской экономики, но и американского общества. В колеблющихся кругах это может сыграть решающую роль.

Здесь не нужны весомые сложные доказательства – достаточно картинки. Полмиллиарда за пятнадцать минут до поста: нефть падает, рынок дергается, потом сообщение о переговорах опровергают иранцы. В воздухе повисает вопрос: кто успел первым и почему?

Более того, если избиратель поверит, что рынок уже встроен в политическую коммуникацию как кассовый аппарат, то любые будущие заявления о внешней политике, санкциях, переговорах и «успокоении цен» начнут восприниматься как потенциальная манипуляция. Это удар по институциональному авторитету президентства.

В рынке нефти сейчас отражается не только конфликт на Ближнем Востоке, но и ответ на вопрос, что такое власть в Америке сегодня. Где проходит грань между политическим действием и торговым сигналом? А если разницы нет или она максимально размыта, может ли статься так, что сам Белый дом уже стал частью Wall Street и подчиняется биржевым правилам куда в большей мере, чем политической логике?

Глеб Простаков