Ростислав Ищенко. Осознание непонимания | Пётр Неандертальский, как идеал российского «патриота»

Осознание непонимания

«Мы не понимаем Украину», – фраза, которую мне годами приходилось и до сих пор приходится слышать в Москве от самых разных людей: обывателей, экспертов, политиков, дипломатов. Действительно, людей, которые считают, что они «понимают» США, Германию, Китай и т.д. в России достаточно. Те же четыре-пять известных мне человек, которые считают, что Украину «понимают», понимали ее не лучше (а, возможно, и хуже), чем «не понимающие».

В то же время, экспертное и политическое сообщества России, похоже осознали, что украинская проблема – это всерьез и надолго. Она останется и после преодоления текущего кризиса. То есть, спрос на «понимающих» гарантирован. Следовательно и количество «специалистов» по украинскому вопросу в ближайшее время должно резко вырасти. Не удивлюсь, если особо ушлые коллеги откроют курсы подготовки украиноведов.

Проблема действительно существует. Хотя бы потому, что тезис о «непонимании» Украины стал элементом общественного сознания, а значит и фактором, влияющим на формирование государственной политики. Поскольку же невозможно эффективно работать с тем, чего не понимаешь, проблема требует оперативного решения. Тем более, что ситуация на Украине такова, что уже в ближайшее время придется выбирать форму взаимодействия с этой территорией и ее населением, которая определит существенный элемент международной и внутренней политики России на длительную перспективу.

С моей точки зрения, для осознания реального положения вещей, необходимо в первую очередь дать ответ на следующие вопросы:

1. Как получилось, что после нескольких столетий жизни в одном государстве мы вдруг обнаружили, что не понимаем процессы, определяющие развитие огромной части нашего общества? УССР – примерно 1/6 часть СССР по населению, причем распад общего государства не остановил перетекание миллионов граждан из России на Украину и обратно.

2. Что именно мы хотим понять? Особенности традиционной украинской культуры? Причины текущего политического кризиса? Истоки и смысл русофобского украинского национализма? Актуальную прозападную ориентацию практически всей украинской элиты и значительной части общества?

3. Что мы хотим получить в итоге понимания? Абстрактные знания? Механизм выстраивания взаимоотношений? Рычаг для реализации амбициозной глобальной политики? Средство восстановления единого политического и/или культурного пространства?

В общем, традиционные вопросы: почему, что и зачем это надо?

Думаю, что не ошибусь, если скажу, что ощущение непонимания именно Украины возникло потому, что, приезжая в Германию или Австралию, мы не ожидаем встретить там русских людей, разделяющих наши взгляды, интересы и политические убеждения. С Украиной иначе. Мы до сих пор не знаем где реально проходит не политическая, а этническая граница Украины. До 2014 года Крым был украинским, а сейчас это один из самых русских регионов России (хоть состав населения практически не изменился). Донбасс разорван на русскую и украинскую части линией фронта, но при этом даже русский Донбасс не является Россией (в политическом смысле) и по поводу его перспектив существуют самые разные мнения. Так же, как разные мнения существуют по поводу актуальной русскости Харькова и Одессы, Днепропетровска и Киева, Чернигова и Запорожья.

Кто-то считает, что русские заканчиваются на бывшей административной границе РСФСР, уступая далее место украинцам. Кто-то числит русским все Левобережье. Кто-то помнит, что и Львов основан русским князем – потомком Мономаха, как русский город.

Кто-то согласен с украинскими националистами, утверждающими, что Юг и Запад Древней Руси изначально был населен иным народом – не таким как Русь Северная и Северо-Восточная. Кто-то ведет отсчет украинства от эпохи создания Великого княжества Литовского, Русского и Жемайтийского, ставшего позднее составной частью Речи Посполитой. Для кого-то украинство – польский проект XVIII века. Для кого-то – австрийский XIX века. Кто-то согласен с тем, что украинцев придумал германский генеральный штаб в 1914 году. А кто-то винит в их появлении национальную политику большевиков.

Ни одна из этих точек зрения не дает ответа на вопросы:

• каким образом вирус украинства поразил миллионы этнических русских, переехавших на Украину уже после 1945 года?



• почему миллионы выходцев с Украины, живущие в России являются русскими людьми?




• как объяснить явление, получившее с легкой руки пиарщиков Коломойского название «жидобандеровщина» - отнюдь не ограниченное рамками, сгруппировавшейся в Днепропетровске вокруг Игоря Валерьевича организованной преступной группировки, но реально охватившее широкие слои украинского еврейства – людей, чьи предки массами гибли от рук бандеровцев?




• почему аналогичные процессы происходят в других национальных общинах, проживающих на Украине (грузинской, армянской, крымско-татарской)?




• как получилось, что те же крымские татары, вчера еще составляли серьезный кадровый резерв бандеровщины, а сегодня большинство из них, оставшееся в Крыму – вполне лояльные российские граждане, а часть, оставшаяся на материковой Украине или выехавшая туда, дополнительно радикализировались, став большими бандеровцами, чем сами бандеровцы?

На самом деле, между нами и людьми, осознающими себя украинцами (или называющими себя таковыми) лежит ментальная пропасть. Причем на уровне элит эта пропасть наиболее глубока. Отсюда и появляется ощущение критического непонимания происходящего. Не немцы, не американцы, не китайцы, такие же люди, служившие в той же армии, заканчивавшие те же школы и ВУЗы, певшие те же песни, смотревшие те же фильмы, состоявшие в той же партии, и даже родившиеся, кто в Казахстане, кто в Курске, а кто в Якутии, занимающиеся тем же бизнесом, так же пришедшие в политику на волне перестройки, кто из комсомола, кто из кооперативов, а кто из «красных директоров», вдруг начинают декларировать абсолютно иные ценности.

Несовместимость ценностей хорошо заметна уже потому, что даже российские прозападные либералы, поначалу поддерживавшие майдан, вынуждены сегодня дистанцироваться от украинского режима, признав, что не понимали и не понимают происходящих там процессов. На стороне киевской бандеровщины остались только те из них, кто видит свою задачу в разрушении России любой ценой. Но здесь речь уже может идти не о политических взглядах, а об измене Родине (неважно имеет она идейную или материальную подоплеку).

Любое явление, сколь бы широким оно ни казалось, всегда имеет одну, зачастую внешне незаметную первопричину. Какой-то фактор всегда определяет дальнейшее развитие по расходящимся линиям, остальные же являются вторичными.

В нашем случае таким фактором, является менталитет элит, сформировавшийся в результате объективной разницы начальных условий. Российская элита обладает имперским мышлением, характерным для правящего класса любого государства с глобальными амбициями. Глобальные же амбиции диктуются одними только размерами России – насущными проблемами обеспечения ее безопасности и даже просто выживаемости.

Имперское мышление предполагает, что расширение зоны военно-политического и финансово-экономического влияния центра – всегда благо, поскольку обеспечивает регионам больший уровень зажиточности, безопасности, культурного развития. И это действительно так. Именно поэтому, пока Украина была имперской территорией, на которой проживала часть государствообразующего народа, она являлась самой лояльной частью империи, обеспечивая приток в центр военных, политиков, администраторов, деятелей культуры. Украинский же национализм (как в мягком варианте, так и в виде бандеровщины) был маргинальным политическим течением, не имевшим никаких перспектив на самой Украине. Сами же украинцы ощущали себя такой же составной частью русского имперского этноса, как сибиряки, поморы или донские казаки. Мелкие региональные отличия (значительно меньшие, чем между голштинцами и баварцами) не играли никакой роли.

А потом на Украину свалилась независимость. Нежданная и ненужная, но свалилась. И украинская элита, из части имперской элиты – совладельца глобального государства, превратилась в элиту пусть достаточно крупной, но второразрядной страны, амбиции которой объективно не могли выходить за рамки восточноевропейского региона. Перспективы имперской карьеры закрылись, зато появилась возможность стать монопольным владельцем своей территории.

Вот эти два фактора: ограниченность возможностей и необходимость сохранять монополию на владение определили менталитет украинской элиты, который со временем стал менталитетом значительной части украинского общества.

Неслучайно сегодня «прозревшие» адепты майдана винят радикальных украинских националистов в том, что своими бездумными действиями те разрушили украинскую государственность, объективно не оставив Украине другого выхода, как вновь попытаться стать частью России. Первоначальный «национализм» элиты был скорее сепаратизмом. С аналогичной ситуацией Россия сталкивалась в абсолютно русских регионах (в Вологде, Рязани, Брянске), когда на закате перестройки и в период ельцинского безвременья власть центра ослабела («берите суверенитета сколько сможете проглотить»), а местные элиты получили почти полную монополию на решение региональных проблем. Получи они в тот период независимость, международную субъектность, признание границ и собственную армию, ситуация в них мало бы отличалась от украинской.

Приведу простой пример. Нурсултан Назарбаев в Казахстане и Александр Лукашенко в Белоруссии оказались политиками неординарными, понимающими не только пользу интеграционных процессов на постсоветском пространстве, но и неизбежность для своих стран выбирать между интеграцией и деструкцией. Украинская элита в силу ряда причин до сих пор не осознала неизбежности именно такого выбора. Более того, до начала путинской эпохи именно Назарбаев и Лукашенко были моторами и инициаторами интеграционных процессов, буквально продавливая их сквозь вату равнодушия, а то и саботаж тогдашнего российского руководства. Тем не менее, за 25 прошедших лет, полностью отсутствовавший на момент распада СССР белорусский национализм возник, оперился и сейчас пребывает в том же состоянии, в котором находился украинский году в 1999-м (к концу первого срока Кучмы). Казахский национализм, хоть Назарбаеву и удается купировать его наиболее агрессивные проявления, существовал всегда и на данный момент теоретически обоснован и практически развит намного сильнее, чем был украинский в первые годы независимости. Причем в обоих случаях мы имеем не просто какие-то маргинальные народные кружки по интересам, но серьезные политические движения, поддерживаемые влиятельными элитными группами и имеющими в перспективе шансы на приход к власти.

То есть, на Украине возникли, быстрее развивались и достигли апогея те же процессы, которые характерны для всего постсоветского пространства, в том числе для самых дружественных в отношении России государств.

Почему так происходит? Местные элиты, становясь из провинциальных элит империи государственными, воспринимают и осознают государственные интересы именно на том политическом уровне, на котором находятся их государства. Осколки империи априори являются в лучшем случае региональными игроками, а то и вообще озабочены только сохранением собственного суверенитета (не путать с независимостью).

Малое государство (не глобальная империя) не может быть независимым в полной мере. Ему необходимо выбирать покровителя, который в обмен на долю его суверенитета будет обеспечивать ему геополитическое прикрытие. Сегодня такими протекторами в мире могут выступать США, Россия и Китай. На момент возникновения постсоветских государств и формирования их элит, эффективную протекцию могли оказывать только США и ЕС – объединенный Запад. Отсюда и соответствующая ориентация элит. Напомню, что Лукашенко к концу 90-х годов вынужден был, опираясь на поддержку народа, провести фактически зачистку прозападной политической элиты, вступив в определенный момент в борьбу с собственным парламентом и правительством.

Любая интеграция предполагает наличие интеграционного центра. На постсоветском пространстве таким центром может быть только Россия. Только она располагает соответствующими политическими, дипломатическими, военными и экономическими возможностями. Другой центр интеграции постсоветского пространства может приобрести актуальность, только в случае деструкции российского государства. Кстати, поэтому националистические элиты именно об этом и мечтают, даже если Россия их в упор не видит и не имеет никаких планов в отношении их стран.

Более мощная военно-политическая или экономическая сила, при самых равноправных условиях объединения, прописанных на бумаге, объективно растворяет в себе, постепенно поглощая, более мелких партнеров. Поэтому в НАТО все имеют право вето (действует принцип единогласия при принятии решений). Но никогда Люксембург не заблокирует предложение США. А Франция и Германия могут (как на Бухарестском саммите, где они блокировали предоставление Украине и Грузии плана действий по членству в НАТО), но только выступая совместно и с таким напряжением сил, что подобная фронда возможна только по суперпринципиальному поводу. По этой же причине Германия, являясь финансово-экономическим локомотивом ЕС, обладает в Евросоюзе определяющим влиянием, не совпадающим с ее официальным статусом.

То есть, интеграционые процессы, при формальном равноправии, и при отчетливой взаимной выгоде, всегда ведут к тому, что часть суверенитета более слабых партнеров переходит в ведение более сильного. Это объективный процесс и ни одна политическая воля не может его остановить или даже существенно затормозить.

Таким образом, политические элиты осколков империи всегда опасаются сотрудничества с элитой имперского центра, поскольку помнят, что исторически являлись имперской провинцией и опасаются, снижения своего статуса и своего влияния на собственной территории. Экономические элиты бывших провинций опасаются больших финансово-экономических возможностей элит имперского центра, которые, к тому же могут опереться на поддержку располагающего большими возможностями государства.

Все это приводит к попыткам ориентации на альтернативные глобальные проекты, а также к поддержке, как минимум частью провинциальных элит, местных национализмов. По мере же развития национальных государственных проектов, заинтересованность в сохранении их самости, распространяется на все более широкие слои населения. Создаются государственные ведомства, не характерные для провинции. Происходит обвальный рост чиновничества, которое понимает, что его статус и даже само рабочее место гарантируются только возможно более полным объемом суверенитета.

Интеграционные процессы на определенном этапе требуют, для повышения эффективности, перенесения центров управления на наднациональный уровень, делая лишними ряд национальных ведомств. Единая валюта, предполагающая единый эмиссионный центр делает лишними национальные банки, единое таможенное пространство в идеале требует создания единого таможенного органа и т.д., вплоть до единых структур управления Вооруженными Силами, минимизирующими влияние и статус национальных.

Именно поэтому украинская политическая элита всегда открыто выступала против создания наднациональных структур в любых интеграционных проектах, а элиты участвующих в постсоветской интеграции государств относились к ним с опаской, стремясь выхолостить их полномочия и оставить право принятия обязывающих решений на национальном уровне. В качестве компромиссного выхода из положения придуманы регулярные саммиты глав государств, правительств, а также профильных министров и глав ключевых ведомств, но такая структура громоздка и страдает не достаточной оперативностью и низкой эффективностью. То есть дальнейшая централизация в процессе интеграции неизбежна, как выдвинутый Францией и Германией проект превращения рыхлого ЕС в централизованные Соединенные Штаты Европы.

С точки зрения имперских элит, это – несомненное благо. С точки зрения провинциальных элит – посягательство на их права и полномочия.

Это противоречия преодолевается безвыходностью ситуации для провинциальной элиты, когда опасности отказа от интеграции превышают дискомфорт, испытываемый в связи с интеграцией. Если же провинциальная элита считает, что может обеспечить свои интересы вне интеграционных процессов, она будет им сопротивляться до конца.

Так же, как чиновничество на определенном этапе заинтересованным в сохранении суверенитета становится бизнес (не только большой, но и средний, и малый). Процессы, в которые он встроен, на которых зарабатывает, правовое поле, в котором работает, возникают в условиях независимости. Любое ограничение суверенитета предполагает изменение условий работы, которое пугает бизнес не столько своей невыгодностью (обычно для большинства бывает выгоднее), сколько неопределенностью и необходимостью конкуренции с более широким кругом производителей.

Деятели культуры и искусства опасаются потерять свою нишу. Те из них, кто способен осваивать имперское или глобальное пространство и так в нем работают. Те же, кто за пределами малой родины не востребован не желают терять монопольное положение.

В конечном итоге получается, что помимо элиты, весьма широкие народные массы, с течением времени, начинают извлекать выгоду из независимого статуса. Имперские проекты становятся им чужды и опасны. Основные силы страны бросаются на балансирование между разными глобальными центрами силы, с тем, чтобы они друг друга уравновешивали.

В случае с Украиной, общие пророссийские настроения населения настолько пугали элиту, что она допустила прозападный перекос в политике, а также радикализацию местных националистов. В конечном итоге это привело к опрокидыванию и разрушению корабля украинской государственности. Однако, если бы этого и не произошло, все равно предложения и проекты которые, с точки зрения имперской элиты, были бы взаимовыгодны, отвергались бы местной элитой исключительно по идеологическим соображениям – из опасения попасть в зависимость и утратить суверенитет, а с ним статус и доходы.

Отсюда видимость непонимания: как можно отказываться от таких выгодных проектов, как Таможенный союз, ради соглашения об ассоциации, несущего угрозу украинской промышленности и торговле? Чтобы понять, надо внимательно слушать, что говорит украинская элита, заявляющая, что не хочет попадать в зависимость от России. Это ключевое словосочетание. Элитная группа, стремящаяся сохранить свой удел, смертельно боится элитной группы, восстанавливающей имперское пространство.

Так герцоги и графы, бароны и бояре, привыкшие к практически полному иммунитету, опасались усиления королевской и царской власти, даже, если на первом этапе такое усиление несло сплошные выгоды. Интересы политической системы, обслуживающей замкнутое хозяйство, вступали в противоречие с интересами политической системы, ориентированной на максимально открытую в большой мир экономику. Поэтому в России страдают от того, что страна мало станков экспортирует (хоть уже и наладила собственное производство), а на Украине радуются, что государство заканчивает процесс деиндустриализации и претендует на статус «аграрной сверхдержавы».

Эти два менталитета, два образа мышления, базирующиеся на двух совершенно разных политических и экономических системах, совершенно не пересекаются. Они формируют под себя и разные человеческие общности, укомплектованные диаметрально противоположным образом мыслящими индивидами. Поэтому мы и сталкиваемся с кажущимся парадоксом, когда вчера переехавший на Украину русский вдруг оказывается бандеровитее потомственного местного бандеровца. Поэтому и задаемся вопросом: что там за вирус в воздухе распылен?

Именно поэтому независимая Украина может быть одна, их может быть несколько, она может включать или не включать коренные бандеровские территории Галиции. Одного не может быть – никакая Украина не может быть устойчиво, долговременно пророссийской. Даже если украинское правительство будет утверждаться в Кремле, все равно, через некоторое время оно осознает, что его объективные интересы, как элиты независимого государства, стремящейся к максимальной степени суверенности, лежат в максимальном от Москвы дистанцировании.

Вся идея не только украинства, но и любой постсоветской суверенности выражена в названии кучмовской книги «Украина – не Россия». Подставьте название любого другого независимого постсоветского государства и вы получите «национальную идею» в чистом виде. Другое дело, что не везде «национальная идея» смогла возобладать, но везде она к этому стремится.

Поэтому нам проще договариваться с восточноевропейцами. Они никогда не обладали полным суверенитетом, но всегда были независимы. Для них вопрос смены протектора является проблемой материальной выгоды и военно-политического зонтика.

Для постсоветских элит проблема деимпериализации собственного сознания связана с самоидентификацией и внутренним обоснованием своего права на суверенность. Мы по разному мыслим, мы говорим на одном языке, но в одни и те же слова вкладываем разный смысл. То, что для нас хорошо, для них плохо. И так будет еще очень долго. Поэтому не надо стремиться их «понять». Это так же бессмысленно, как пытаться понять процесс дыхания. Мы дышим не задумываясь о том, что и как мы делаем. «Понимание» украинства, проникновение в его суть будет только мешать выработке рациональной политики, отвлекая внимание на множество второстепенных факторов и несущественных отличий.

Понять надо только одно. Российская политика в отношении Украины (или того, что от нее останется) может и должна формироваться, изменяться и реализовываться исключительно в соответствии с прагматическими имперскими интересами России, как глобального государства. Совместить их с интересами хутора все равно не получится, сколько не вникай в проблемы хутора и как ни напрягайся.

Ростислав Ищенко


Пётр Неандертальский, как идеал российского «патриота»

Пётр Алексеевич Порошенко совершил поступок, после которого все российские «патриоты» из право-левой пятой колонны, идеологически опирающейся на теорию слива, должны были бы именно этого политика выдвинуть своим кандидатом в российские президенты. Ведь с их точки зрения, настоящий президент, пекущийся о престиже России, должен начинать по три-четыре войны в день. По любому поводу и против кого угодно, от Украины, которую, по их мнению, давно надо было завоевать (а раз не завоевали, то теперь погибнем), до США, чтобы неповадно было выпендриваться. А то, представляете, они позволяют себе говорить о нас то, что мы говорим о них, и не желают добровольно уступать нам ведущее место в мировой политике. А у нас ядерные ракеты так ни разу ни по кому и не бахнули. Непорядок.

«Патриоты» не замечают, что они в точности описывают поведение США на международной арене, которое привело к утрате Вашингтоном позиций и потере гегемонии (несмотря на то, что в военно-политическом и финансово-экономическом плане США остаются сильнейшей державой на планете; пока остаются). «Патриоты» не задумываются над этим парадоксом: самые сильные, готовы в любой момент бомбить кого угодно ради сохранения своей гегемонии, а чем больше бомбят, тем сильнее расползается эта гегемония. Сегодня она напоминает уже не Тришкин кафтан, а мемуары Трифона о том, какой чудесный кафтан у него когда-то был. «Патриоты» заявляют, что раз США готовы решать любые вопросы силой, а Россия не готова, значит Москва боится, она сдалась.

Правда, чем дольше Москва «капитулирует», чем больше «сдаёт друзей», тем почему-то прочнее её позиции в мире. Но это проблема не для «патриотического» ума. Российские «патриоты», в точности копируют своих украинских братьев по разуму, призывая убить (в щадящем случае пересажать) внутри страны и за её пределами всех, кто «патриотам» не нравится. Когда же этот «патриотический» идеал будет достигнут, лево-правый «патриотический» альянс расколется на два непримиримых лагеря, которые и собираются выяснить в ходе междоусобной бойни, кто же матери-истории более ценен сантехники-«монархисты» или предприниматели-«коммунисты». В общем, светлое будущее достойных должно быть достигнуто за счёт уничтожения всех недостойных. В гуманном варианте – ликвидации подлежат только те, кто не поддаётся «перевоспитанию» и продолжает думать самостоятельно.

Учёные утверждают, что кроманьонцы изредка смешивались с неандертальцами. Достаточно редко для того, чтобы современная популяция homo sapiens идентифицировалась, как наследница именно кроманьонцев. Но достаточно часто для того, чтобы в современной человеческой популяции сохранились неандертальские гены. У меня такое впечатление, что у «патриотов» эти гены являются доминирующими.

Известно, что неандертальцы превосходили кроманьонцев массой и силой, при этом были достаточно развиты. У них возникали социальные связи, были зачатки культуры, религиозных воззрений и даже первичные медицинские навыки. Единственным преимуществом наших предков была гибкость. Причём, если гибкость телесная была преимуществом сомнительным (они там, в доисторические времена, не художественной гимнастикой занимались), то гибкость умственная, гибкость интеллекта, стала решающим аргументом в пользу кроманьонцев. Поэтому мы, их наследники, сейчас живём, а от неандертальцев остались только ископаемые останки.

Грубо говоря, при решении любой проблемы, неандертальцы видели одну альтернативу: бить или не бить. Будучи сильными, мощными, массивными они полагались на силу, опираясь на которую, теоретически, должны были бы навсегда закрепить собственное доминирование. Однако не сложилось и последние, маргинальные общины неандертальцев, вытесненные на крайний Запад Европы – в Испанию, бесславно вымерли 39-40 тыс. лет назад. Впрочем, некоторые учёные считают, что отдельные затерянные общины могли продержаться до 30-35 тысяч лет назад.

Произошло это потому, что при решении тех же проблем, кроманьонцы видели число вариантов значительно больше двух. У них был более богатый выбор стратегий. Не знаю были ли среди них «патриотические» адепты «теории слива», страдавшие из-за недостаточной воинственности соплеменников, но кроманьонцы выбрали гибкий вариант взаимодействия с неандертальцами, уйдя от прямого столкновения. И победили.

Доисторические люди не владели письменностью и не оставили нам политических трактатов. Это компенсируется тем, что стратегии непрямого воздействия неоднократно описаны историческим человечеством, начиная с древних Египта, Ассирии и Китая и до наших дней. Фактически все они определяются одним простым тезисом: необходимо уменьшать количество потенциальных врагов и увеличивать количество союзников. Для этого надо быть договороспособным. То есть готовым к компромиссам, к учёту позиции другой стороны.

Как это действует, мы видим на примере геополитического противостояния России и США. Вашингтон, полагаясь на силу, никому ни в чём никогда не уступал, не желал платить ни за какую услугу. Право служить гегемону, проливая кровь и пот за его интересы, само по себе считалось достаточным вознаграждением. Кроме того, можно было тырить объедки со стола гегемона, после пожирания им очередной жертвы.

Россия искала общность интересов, позволявшую всем участникам очередного компромисса оказываться в выигрыше.

Костей со стола гегемона всем не хватало изначально. А после того, как к началу третьего тысячелетия «охотничьи угодья» опустели, перестало хватать даже ближайшим соратникам. Более того, самые умные из них начали подозревать, что сами могут стать пищей. В то же время, дружба с Россией обеспечивала достойный, с тенденцией к росту, уровень жизни. И ещё, своим союзникам Россия могла обеспечить защиту от поползновений гегемона.

Нет, Москва не могла, да и не была вправе, запрещать гегемону лакомится теми тупыми зверушками, которые, как Украина, сами мчались на заклание. Но открытый и честный переход в её лагерь, давал гарантии сохранения суверенитета, что Южной Осетии, что Абхазии, что Белоруссии, что Сирии. Элиты конкретных стран сами делали свой выбор. Они могли его изменить, причём как в пользу России, так и в пользу США. Но и последствия этого выбора государства и их элиты расхлёбывали сами.

Сложившаяся в результате российской стратегии ситуация известна: за последние пятнадцать лет, США растеряли значительную часть своего авторитета, союзников и возможностей. И выяснили, что даже ресурсов и возможностей сверхдержавы не достаточно, чтобы обеспечивать избыточное присутствие и подавление потенциальной оппозиции во всех стратегически важных пунктах планеты. Причём, чем больше бывших нейтралов и американских союзников переходили в российский лагерь, тем труднее становилось США обеспечивать хотя бы видимость былого влияния и контроля.

Но, как известно, исторический опыт и актуальные политические примеры никого ничему не учат. Поэтому, российские «патриоты» требуют, чтобы Россия действовала, как США, осуждая при этом Америку за её образ действий. А украинские «патриоты», неандертальские инстинкты которых с февраля 2014 года в принципе ничем не сдерживаются, пытаются верстать украинскую политику, как местечковую копию американской имперской политики.

Понятно, что как ни натягивай имперские привычки на Бердичев, он фактором международной политики не станет. Поэтому амбиции украинских неандертальцев реализуются во внутриполитическом формате.

Нападение на Донбасс, в результате которого они получили ситуацию «ни мира, ни войны, а Минские соглашения надо выполнять» ничему их не научило, кроме того, что воевать на Востоке не так прибыльно, как опасно. И они полностью погрузились в выяснение отношений между политиками и фракциями майдана. Естественно главным аргументом в «споре шумеров между собою» служила большая неандертальская дубинка.

На этом фоне Пётр Алексеевич Порошенко долгое время казался приятным исключением. Он старательно, в меру ограниченных возможностей интеллекта провинциального кондитера, маневрировал, старался не ввязываться в прямое противостояние, стравливал своих врагов друг с другом, и только патологическая жадность мешала ему приобретать друзей и союзников. В общем, складывалось впечатление, что не зря с ним поддерживал хорошие отношения последний посол России на Украине Михаил Зурабов. Похоже было, что чему-то Порошенко у старшего товарища научился.

Сегодня, однако, ясно, что зря Михаил Юрьевич тратил труды и дни на неблагодарный материал. Неандертальская природа взяла своё. Как было сказано в первой фразе данной статьи, Порошенко совершил мужественный поступок. Он выдворил в Польшу, в порядке реадмиссии, раздражавшего его Саакашвили. Врождённая неандертальская прямолинейность взяла верх над благоприобретённой кроманьонской гибкостью.

Казалось бы, Пётр Алексеевич избавился от врага, не скрывавшего своего желания досрочно сместить президента в порядке импичмента. Покинул Украину человек, который компрометировал украинское государство самим фактом попадания на его территорию и длительного пребывания на ней. Выдворен неблагодарный международный аферист, пригретый Порошенко, получивший от него должность губернатора Одесской области, а взамен обзывавший его коррупционером и барыгой. Порошенко показал свою силу. Самое время российским «патриотам» ставить российской власти в пример его украинское неандертальское высокопревосходительство.

А теперь посмотрим, чего добился Порошенко удовлетворением своего законного желания мести. Саакашвили, чем дальше, тем всё более смешные массовки собирал. Он предпочитал вкусно есть, сладко пить, мягко спать, вести богемный образ жизни и рассказывать о своих великих планах на будущее. «Михомайдан» оказался самым длинным и безрезультатным украинским майданом. Протянувшись неполные пять месяцев он в средине февраля 2018 года находился в худшей позиции, чем в конце октября – начале ноября 2017 года.

Саакашвили стал ньюсмейкером украинской политики, но он не стал средством давления на Порошенко. Более того, в последние полтора-два месяца он раскалывал и так далеко не единую украинскую оппозицию. Нанятый работать официальным лицом мятежа и уличным тараном против Порошенко, Саакашвили, вместо того, чтобы честно ждать, когда в нужный момент из-за его спины выйдут истинные бенефициары путча, вдруг стал заявлять о собственных амбициях. Он сообщил, что готов быть премьером (и не только премьером) и вообще его задача – спасти Украину.

Я понимаю, почему он делал акцент на премьерстве. Он демонстрировал Порошенко, что между ними нет ничего личного – просто бизнес. Поскольку Пётр Алексеевич – президент, Михаил Николозович намекал, что может удовлетвориться должностью премьера при нём (временно, разумеется, пока не оперится). Саакашвили показывал Порошенко, что за премьерство готов предать оппозицию и сменить лагерь.

Этот человек был для Порошенко редкой удачей. Он мешал объединению его врагов, блокировал уличную активность, компрометировал идею антипорошенковского мятежа и давал Порошенко надежду дотянуть до президентских выборов 2019 года. И Пётр Алексеевич его выставил из страны.

Можно не сомневаться, что амбициозный экс-грузин, экс-украинец, а ныне почти голландец будет гадить обидевшему его Порошенко где только может. Он использует все оставшиеся связи с европейскими политиками, любое общение с прессой, всё, для того, чтобы формировать в Европе негативный имидж Порошенко. То есть, из полезного для Порошенко (как минимум не опасного) фактора внутренней украинской политики, Саакашвили стал вредным, а возможно и опасным фактором международной политики, работающим против Порошенко. И сделал это Пётр Алексеевич своими неандертальскими руками.

Но это не всё. Он ещё и объединил против себя оппозицию. Во-первых, факт высылки Саакашвили, внутриполитические оппоненты Порошенко совершенно правильно расценили, как начало президентского контрнаступления, призванного в силовом режиме положить конец дискуссии о власти. То есть, они ощутили угрозу лично себе.

Во-вторых, после перемещения Михаила Николозовича на просторы Польши и Голландии осталась вакантной позиция уличного народного трибуна. Из оставшихся оппозиционеров заполнить эту брешь может только Тимошенко. У остальных не хватит ни харизмы, ни квалификации. Но Тимошенко и так является носителем самого высокого (пусть и исчезающе малого) президентского рейтинга на Украине. Она и так главный кандидат в лидеры оппозиции. Подмяв под себя уличную массовку, с её энергией, она будет нести для Порошенко куда большую угрозу, чем амбициозный апатрид Саакашвили.

Итак, результатом действий Порошенко должно стать сплочение оппозиции и более чем вероятное выдвижение Тимошенко в её единые лидеры, а также переход к куда более активным действиям против Петра Алексеевича. Ситуация для президента Украины внезапно и резко ухудшилась. Зато действия были произведены вполне в духе требований «патриотов». Единственное, что не вписывается в «патриотическую» картину – рыхлая фигурка перепуганного скряги-миллиардера в мятом костюме и стоптанных башмаках, не тянет на лидера в блестящем мундире, в золотых эполетах, на белом коне, под шёлком боевых знамён указывающего саблей дорогу к победе. Но эта проблема решается искусством парадного портретиста.

А вот неандертальско-«патриотические» инстинкты, к сожалению, ничем не изживаются. Возможно, тридцать пять – сорок тысяч лет назад, в пещерах на морском побережье Испании последние неандертальские бабушки рассказывали последним неандертальским мальчикам и девочкам о великих победах неандертальских героев, никогда не задумывавшихся прежде, чем поднять свою боевую дубину. И возможно все вместе они никак не могли понять, как же они теперь дошли до жизни такой, почему после стольких свершений великих неандертальцев вокруг господствуют жалкие кроманьонцы.

И не исключено, что кому-то из этих мальчиков или девочек повезло уцелеть, влиться в кроманьонскую популяцию и передать свои гены нынешним поколениям «патриотов».

Неандертальцы не стесняясь ели друг друга. Такие были времена. Этот инстинкт дремлет в современном человечестве, подавленный налётом высокой культуры. Но, как только в человеке просыпается неандерталец и рука тянется к большой дубине, в нём просыпается и этот инстинкт. Поэтому рвутся к канибальской трапезе украинские неандертальцы, будучи не в состоянии поделить власть и влияние в своей местечковой пещере. Поэтому аналогичным образом с удовольствием пожирают друг друга отечественные «патриоты», у которых точно, как у украинских братьев по разуму, кандидатов в гетманы всегда минимум на одного больше, чем участников благородного собрания.

Ростислав Ищенко