Фраза «Хорошо сидим!» — едва ли не самая точная формула русского счастья. Нет, русский человек не сводит жизнь к застольям, у него полно других забот и радостей. Но именно за столом с ним случается то редкое мгновение, когда он чувствует себя совершенно на своём месте и готов воскликнуть: «Хорошо сидим!» — и остановить время.

Это явление — преимущественно русское. Другие народы иначе смотрят на совместные трапезы, иначе их организуют и вкладывают в них иной смысл.

Возьмём американскую вечеринку или барбекю. Её цель — не раскрытие души, а демонстрация статуса. Семья показывает гостям, что у неё всё хорошо, «о’кей», «всё как у всех». Гости отвечают тем же. Участники не столько люди, сколько социальные единицы. Здесь присматриваются друг к другу: этого молодого человека можно взять в дело, на этой девушке неплохо бы женить сына. Здесь устанавливают «горизонтальные связи», поэтому вечеринка проходит на ногах, а не за столом, и люди постоянно перемещаются, образуя новые комбинации. В России такое тоже бывает — и бывает полезно, как верно заметил музыкант Пётр Лундстрем, советуя «развивать горизонтальные связи». Но это не то, от чего русский становится по-настоящему счастлив.

Немецкий «Октоберфест» — тоже не наше. Это карнавал, где верх и низ на короткое время меняются местами. Бюргеры, затянутые в корсет упорядоченной жизни, раз в году спускают внутреннее напряжение, высвобождая животное начало. Отсюда грубый физиологизм таких праздников — он кажется нам одновременно омерзительным и по-детски смешным. К нам это пришло в виде корпоративов: на один вечер скучные клерки снимают галстуки, строгие начальницы пускаются в пляс, а наутро всем стыдно. Но разве то, за что стыдно, можно назвать блаженством?

Кавказское застолье — отдельная вселенная, со своими законами. Здесь хозяин демонстрирует щедрость, а гости платят ему красноречием. Общение идёт тостами — красивыми, мудрыми, торжественными. Но тост — это монолог, обращённый к хозяину, к предкам, к небу, к Богу. Ему недостаёт интимности, задушевности. Неслучайно венцом этой традиции считают платоновский «Пир» — диалог философов, облечённый в форму тоста.

Русское застолье — другое. Мы собираемся не для того, чтобы опьяниться. Средство — будь то водка, чай из самовара или что угодно ещё — вопрос второстепенный. Мы собираемся, чтобы раскрыть друг другу душу, предстать такими, какие мы есть на самом деле, отбросив статусы и репутации. Не блеснуть красноречием, не показать успешность — для этого существует вся остальная жизнь. А здесь — другая оптика.

Важно и место. «Хорошо сидим» — это всегда про пространство, отделённое от остального мира. Баня, где все равны. Любимая забегаловка, уютная щель в реальности, где время течёт иначе. Гостеприимная квартира друга. Иногда — случайное место: зал ожидания аэропорта при долгой задержке рейса. Или чужбина, где встреча с соотечественником — уже повод посидеть.

Главная фигура русского застолья — собутыльник. Не в карикатурном смысле советского «Крокодила» (синие носы, майки-алкоголички), а как собеседник за бутылкой. Он не просто обменщик информацией, не просто умный и интересный человек. С ним происходит нечто большее: общение перерастает в соприсутствие. Вы можете говорить о чём угодно — о политике или буддизме, о дальних странах или общих знакомых. Но за словами стоит что-то иное. А можете просто молчать, взять паузу — и после неё сказать: «Хорошо сидим!»

У меня было несколько таких собутыльников — идеальных, редких. С ними приходится расставаться: кого-то уводит ход русской истории, кто-то уходит из жизни. Последним был поэт Андрей Полонский — мы сиживали с ним в Архангельске и Новосибирске, Анкаре и Аддис-Абебе, Дар-эс-Саламе и Санкт-Петербурге.

Стол не обязан ломиться от яств. Русское застолье аскетично по своему внутреннему смыслу. Ценно не угощение, а то неуловимое чувство подлинности человеческой души, которое остаётся и запоминается.