— Слышь, Хмурый, если мне ногу оторвет, ты мне свои берцы отдашь? А то твои новые, а мои уже каши просят.
— Хрен тебе, Карас, а не берцы. Я тебя сам пристрелю, чтоб добро не пропадало, а берцы себе оставлю. Буду в них на дембель щеголять.

Земля со стен блиндажа сыплется за шиворот аккуратными порциями, как соль на яичницу. Снаружи ухает так, что зубы под коронками чешутся. Это «выходы» и «приходы» работают в четыре смычка. А мы сидим, чаёк из железных кружек цедим. Вода, правда, со вкусом солярки и болотной тины, но если засыпать три ложки сахара, то вроде как лимонад. Из Чернобыля.

Гражданские, когда наши шутки слышат, бледнеют, крестятся и пальцем у виска крутят. «Как так можно? — шепчут. — Там же люди гибнут, кровь, трагедия!»

Можно. Ещё как можно. Я вам так скажу: без чёрного юмора на передке ты либо свихнешься на третий день, либо в петлю полезешь, либо побежишь с автоматом на танк в штыковую, просто чтобы это всё побыстрее закончилось.

Юмор на войне — это не развлечение. Это, бляха-муха, индивидуальный перевязочный пакет для мозгов. Броня. Если ты перестанешь ржать над смертью, она поймет, что ты её боишься, и придёт. А пока ты над ней подначиваешь — она вроде как мнётся в сторонке, обиженная.

Вот вам история. Месяц назад штурмовали опорник. Грязища — по колено, берцы весят как чугунные утюги. Наш сапёр, Лёха «Перец», прилёг под деревом отдохнуть. А рядом прилетает мина. Аккурат в лужу метрах в пяти. Лёху засыпало жидким чернозёмом с ног до головы, только глаза светятся, как у испуганного лемура.

Мы подползаем, думаем — всё, «трёхсотый» или, не дай Бог, «двухсотый». Хватаю его за броник, ору:
— Перец, живой?! Где болит?!
А этот кусок грязи сплёвывает жижу и совершенно серьёзно говорит:
— Пацаны, скажите командиру, что я на сегодня штурм отменяю. У меня бесконтактное спа-омоложение по купону. И массаж лица грязью. Только массажист, сука, глуховатый попался, слишком громко ладошами хлопает.

Мы там чуть со смеху в эту же грязь не легли. Страх улетучился моментально. Руки перестали трястись. Встали, отряхнулись и пошли дальше зачищать. Потому что если Перец шутит — значит, боги войны сегодня курят в сторонке.

Или вот ещё. У нас медик был, «Док». Золотые руки, но циник такой, что патологоанатомы плакали бы от зависти. Притаскивают к нему бойца с осколочным в задницу. Боец орёт, матерится, жизнь кончена, «как я жене в глаза смотреть буду?!».
Док осматривает рану, вздыхает тяжело и говорит:
— Ну всё, браток. Хана. Придётся ампутировать.

У бойца глаза по полтиннику:
— Что ампутировать?! Жопу?!
— Зачем жопу? Голову. Всё равно ты в неё только ешь, раз под осколки умудрился зад подставить. Ладно, шучу, лежи смирно, сейчас второе дыхание у твоего филейного центра откроем, будет у тебя там дополнительный карман для магазина.

И парень затыкается. Сквозь слёзы начинает улыбаться. Психотерапия? Она самая. Лучше любого транквилизатора.
Чёрный юмор — это наш способ сказать этой войне: «Ты думала, ты нас сломаешь? Хрен тебе на воротник, чтоб шея не потела».

Когда вокруг тебя рушится мир, когда деревья срезает осколками, как бритвой, а от грохота лопаются перепонки, у тебя есть два пути. Первый — забиться в угол блиндажа, обнять колени и выть, пока крыша окончательно не съедет. Второе — найти в этом адском шапито повод для стёба.

— Слышь, — говорит Карас, прислушиваясь к свисту сверху. — Это по нашу душу летит?
— Не, — лениво отвечает Хмурый, не отрываясь от телефона. — Это транзит на склад. К ним тёща зампотыла приехала, вот они салют заказывали.
— А, ну тогда ладно. Передай сахар.

Мы обязательно вернёмся домой. И там, на гражданке, нам придётся долго и мучительно учиться фильтровать базар. Перестать шутить про оторванные конечности за семейным ужином, не смеяться, когда кто-то падает на гололёде, и не советовать друзьям «пригнуться», когда взрывается петарда во дворе.

Но здесь, сейчас, под этим серым, пробитым осколками небом — наш смех пахнет порохом, пОтом и дешёвым табаком. И это самый живучий смех на свете. Потому что пока мы ржём — мы живы.
Источник