Минутка феноменов. Виктор Мараховский

Я вот что подумал, ув. друзья.

Обыкновенно наша ностальгия привязывается к двум золотым эпохам — личной (это та, которая юность, пьянство без похмелья, подвиги перекрестного опыления с интересными людьми и головокружительные приключения вида «как мы съездили в Питер») и исторической (тогда была атмосфера доброты/безопасности/свободы/всеобщего подъёма и фильмы снимали хорошие, а сейчас смотреть нечего).

Можно было бы сказать, что ностальгия историческая является производной от личной, биографической («при Сталине мой организм был эротически могуч»), но это было бы непростительным упрощением.

Я знаю людей, которые вполне разделяют ностальгию по юным себе в 90-е и мрачный ужас перед 90-ми, дымившими вокруг.

Я знаю также людей, чьё личное состояние в эпоху, по которой они тоскуют, было плачевным — но они ухитряются тосковать не по собственной жизни, а по тому, чего в ней не было, но о чём они в те годы мечтали как о достижимом.
Проблема усугубляется тем, что любая ностальгия превращается в фэнтези ещё при жизни носителя, переставая чем-либо по сути отличаться от тоски наших современников по временам его императорского величества Николая Александровича.
Например, наши современники, скучающие по нулевым (алкоголь круглосуточно, везде можно курить, денег вдруг стало много) будут, возможно немного обижены, вспомнив, каков был действительный размер их зарплат, имелись ли у них ипотека и автомобиль, существовала ли круглосуточная доставка и как им приходилось ловить такси, а затем торговаться и показывать дорогу. Ещё больше они помрачнеют, вспомнив, что нулевые были десятилетием терактов, а число убийств в три — три с половиной раза превышало нынешнее.

Если я правильно понимаю, ув. друзья, то для создания более или менее массового ностальгического воспоминания (при том, что любая массовая ностальгия есть более или менее эффект Манделы) о любой эпохе требуется не столько большое, значимое и долгое улучшение, сколько улучшение резкое и праздничное (а уж реальное оно или воображаемое, на уровне внезапно пробудившихся надежд — дело второстепенное).

Отменили карточки. Начали публиковать запрещённое. Начали платить триста баксов, ой, уже триста пятьдесят. В те краткие моменты, когда реальность на мгновение догоняла мечты/амбиции (мы ещё не привыкли тратить столько, и у нас после каждой зарплаты оставалось) и возникали новые, ещё более смелые амбиции и мечты — создавалось то самое чувство внутренней лёгкости.

И наоборот — если благосостояние граждан уныло повышается на несколько процентов в год, то пусть хоть это будет длиться тридцать лет, граждане будут во всех опросах рапортовать «моя жизнь не изменилась» и «моя жизнь стала только хуже». В России за последние два десятилетия, например, период шампанского, праздничного улучшения, очевидно, был один: в конце 2006-2007 гг. (это был уникальный момент, когда число тех, чья жизнь стала лучше, превысило число тех, у кого всё стало хуже). Я проверил по другой статистике — это был как раз период самого резкого, шампанского роста зарплат (пусть и давно оставленный позади в реальной скучной статистике).

…Я это всё к чему: нам может казаться сегодня оскорбительным пиар-подход каких-нибудь древних монархов, которые выкатывали гигантские деньги не на строительство каких-нибудь долговечных инфраструктур, а на периодические народные гулянки с фонтанами вина и пива.

Но, возможно, они были просто прямее и циничней.

Виктор Мараховский