Цзян Цзинго – сын главы Гоминьдана, генералиссимуса Чан Кайши, возглавлявшего с 1927 по 1949 годы правительство Китая. В 1925 г. компартия Китая рекомендовала члена китайского комсомола шестнадцатилетнего Цзяна для поездки в СССР. Наделённый революционным энтузиазмом юный Цзян настойчиво упросил отца отпустить его в СССР учиться – в Китае в этом возрасте юноша считается взрослым. И в 1925 г. Цзян отправляется пароходом во Владивосток, а оттуда первым же поездом – в Москву. Поступил учиться в Международную Ленинскую школу, преобразованную вскоре в университет имени Сунь Ятсена.
На фото: Цзян Цзинго (Коля Елизаров) в СССР в 30-е годы
Когда в апреле 1927 года, в Шанхае по инициативе Чан Кайши началось движение под лозунгом «Очищения» партии Гоминьдана от коммунистов, Цзян без колебаний порвал всякие связи с родителем. С тех пор молодой Цзян не уставал открыто призывать сограждан решительно бороться против «злейшего врага» Чан Кайши. Сам же усиленно овладевает русским языком и (под псевдонимом Николай Владимирович Елизаров - фамилию он взял в честь сестры Ленина, Анны Ульяново-Елизаровой, у которой некоторое время жил вскоре после приезда) изучает революционный опыт, оканчивает Коммунистический университет трудящихся Востока и военную школу, а затем, по рекомендации Исполкома Коминтерна, поступает в Ленинградскую академию РККА.
Цзян Цзинго и Чан Кайши
В нашей стране всюду воспринимают Цзяна-Елизарова как представителя революционной молодежи Китая. Он на редкость активен: его можно видеть то в роли секретаря комсомольской ячейки Университета, то членом комсомольского бюро военной академии. А чтобы наверняка стать «хорошим и крепким большевиком», пошёл рабочим на Московский завод «Динамо», принял участие в коллективизации сельского хозяйства в Подмосковье и, наконец, отправился на главную ударную стройку страны – Уралмашзавод.
В Зарайском районе Цзян – Елизаров оказался в результате неприятного сплетения событий. Еще весной 1931 г. его обвинили в троцкизме, лишили переписки с родными, и в Коминтерне был поднят вопрос о его высылке в Сибирь. Это серьёзно встревожило китайского коммуниста, и он обратился с письмом в ЦК ВКП(б) с просьбой: заменить Сибирь Подмосковьем. Ему пошли навстречу, и после почти восьмичасового пути по железной дороге на местном поезде он сошел на станции Зарайск, где его ожидал ездовой из Большого Коровина.
Московский областной комитет ВКП(б), исполняя просьбу исполкома Коминтерна, не случайно избрал для Цзяна-Елизарова самый отдалённый Больше-Коровинский район. Это – во многом характерный для лесостепного Российского Нечерноземья земледельческий край, где главное (а, точнее, единственное) занятие населения – земледелие; никаких кустарных промыслов, если только отхожий промысел да извоз. Район новый, при административном делении он создан в 1929 г. на базе бывшей Больше-Коровинской волости Зарайского уезда, и включал в себя 65 поселений.
Небезынтересно представить себе экономическую, хозяйственную и социальную обстановку в сёлах Большое Коровино и Большое Жоково, в которых оказался китайский посланец. Оба села довольно крупные, следовательно, и вести разъяснительную и организаторскую работу по вовлечению в колхозы было не так-то просто. В Большом Коровине, к примеру, 149 дворов, 1048 жителей мужского и женского пола, в их распоряжении 970 гектаров пашни, 55 гектаров луга и 15 гектаров пастбищ, в крестьянских подворьях содержится 171 корова и 155 лошадей. Во многом сходно с соседним селом и Большое Жоково. Здесь 128 дворов и 718 жителей, они пользуются 765 гектарами общественной пашни, 84 гектарами луга и 10 гектарами пастбищ, в личных хозяйствах 171 корова и 127 лошадей. На каждые 100 хозяйств Больше-Коровинской волости – 43 плуга и 37 сох, каждый шестой двор без скота, на прокатном пункте на всю округу с 65 селениями ограниченный набор сельхозмашин: 2 веялки, 8 сортировок, триер и соломорезка.
Посторонний человек, каким был Цзян, наверняка подметил в этой глухой зарайской провинции и такую деталь: две трети домов деревянные и лишь одна треть кирпичные, почти все они под соломенной крышей. Прибывший внедрять сталинскую политику коллективизации и раскулачивания иностранец наверняка про себя отметил и другое – весьма скромные размеры жилищ крестьян: 7 на 7, 7 на 8 и редко 8 на 8 аршин; увидел и жалкие плетневые дворы для скота. Общероссийскую тенденцию отражало и социальное расслоение здешнего крестьянства: 36,5 % бедняцких хозяйств, 61, 5 % – середняцких и 2 % – зажиточных.
Современная дорога из Большого Коровина в Большое Жоково
Большое Коровино (волостной, а затем и районный центр) удалено от ближайшей железнодорожной станции Зарайск на 30 вёрст скверного бездорожья. Поэтому главная связь с остальным миром поддерживалась с помощью почтового отделения с телеграфом. Трижды в неделю сюда поступали из Зарайска газеты и письма, дважды в неделю письмоносцы разносили корреспонденцию по дворам. К моменту приезда гостя из Китая здесь были школа, изба-читальня, библиотека, пункт по ликвидации безграмотности, государственная трудовая сберегательная касса.
В Большом Жокове в 1927 г. была организована молочная артель, а затем и колхоз им. 8 Марта, располагавшийся в южной половине большого села. В начале своего пути колхоз, созданный исключительно на добровольной основе, был во многом показательным для бедняцких и середняцких хозяйств района. Энтузиазм первых колхозников и правильное использование ими государственного кредита позволили артели приобрести три трактора «Фордзон», трехтонную автомашину «АМО», молотилку и некоторый другой сельхозхинвентарь.
Для изучения первичного колхозного опыта, а также для организации второго колхоза в северной части Большого Жокова и прибыл сюда Цзян-Елизаров. Китайский коммунист вместе с местными активистами-колхозниками убеждали на свежем примере, что у крестьян-одиночек нет реальной перспективы вырваться из нужды, доказывали преимущества машинной и коллективной обработки земли, сообща вовлекали их в колхоз.
20 октября 1932 г. Цзян-Елизаров записал в своём дневнике: «Вчера вечером никак не мог заснуть, вспоминая свою жизнь в Большом Жокове. Год назад, по рекомендации московских партийных органов, я решил поехать в деревню. То было время, когда советское правительство проводило политику создания колхозов».
В анкете, собственноручно заполненной Цзяном-Елизаровым, сообщается, что с мая по ноябрь 1931 г. он был председателем колхоза им. Октябрьской революции в селе Большое Коровино Больше-Коровинского района Московской области; затем целый год пробыл в соседнем Большом Жокове.
«Цель моей поездки состояла в том, – отмечал он в дневнике, – чтобы ознакомиться с сельским хозяйством, пополнить свои знания о советском обществе и точнее определить свою позицию».
Местные жители приняли представителя революционного Китая вовсе не хлебом-солью. Они не стесняли себя приличием, отпускали в его адрес крепкие и порой обидные шутки. «Большое Жоково в Московской области считалось самым отсталым селом... Когда я только что прибыл, никто не согласился принять меня на ночлег, поскольку я был иностранец. И первую ночь я спал в пристройке церкви».
Церковь Тихвинской Иконы Божией Матери в селе Большое Жоково
Особенной дерзостью отличался деревенский мудрец Сколпин – умный, авторитетный среди односельчан пожилой земледелец. Уже при первой встрече в ответ на деликатно произнесенное Цзяном-Елизаровым «Доброе утро!», не разводя дипломатическую мякину, он как можно мрачнее сказал:
– Ты не можешь по-настоящему понять крестьянина, потому что знаешь только, как едят хлеб, но не знаешь, как он достаётся. Поэтому прежде, чем войти в наше общество, ты должен сегодня же вместе с нами выехать в поле.
Цзян выдержал недобрый взгляд мудреца, пересилил обиду и по-русски согласно ответил:
– Ладно.
Коле-китайцу – его так за глаза величали в деревне – выделили лошадь и плуг, показали в поле делянку.
«Сначала я считал, что пахать очень трудное дело, но потом почувствовал, что это не совсем так. Надо только больше прилагать физических усилий. Самое сложное – разворот. Вначале, когда не было навыка, часто на развороте оставлял невспаханный клочок земли. Обнаружив это, крестьяне заставили меня перепахать все поле». Он пахал весь второй и третий день, пахал и последующие дни. Только на шестой день его освободили от пахоты.
Так началось постепенное вхождение Цзяна в сельский коллектив; особенно большое внимание уделял он налаживанию контакта со Сколпиным: «В итоге, если раньше я ему был ненавистен, то теперь он стал относиться ко мне с симпатией, постепенно стал разделять мою политическую позицию. Так моя работа в деревне вошла в нормальную колею».
Вскоре большинство крестьян увидело в прибывшем иностранце человека, на которого можно положиться. К нему относились доверчиво, уважительно и, конечно же, уже не посылали пахать. Они не раз определяли Николая Владимировича своим посредником и отправляли в Зарайск, в райцентр, чтобы разрешить проблемы, связанные с землей, сельхозинвентарём и налогами.
Уже через месяц на деревенском сходе Цзяна-Елизарова избрали заместителем председателя сельского Совета. Сам председатель двацатипятитысячник Иван Демкин часто хворал, и фактически все руководство селом лежало на Цязне; на него вскоре легла и забота по созданию колхоза во второй половине села. И он всюду выдерживал испытание властью, постепенно сам становился лидером, центром многосотенного сельского коллектива. «В марте-апреле я, бывало, не спал по два-три дня. Атмосфера напряженная, обстановка чрезвычайно сложная, первое время почти никто не желал вступать в колхоз. Не боясь, что кто-то против, и не считаясь с собственными трудностями, работал по всем направлениям. В конце концов колхоз организовался».
Зарайские просторы
... В первый день пахоты от непривычной работы и усталости ныло все тело. В конце рабочего дня Цзян даже не заглянул в сельский магазин, чтобы купить что-либо поесть. Вернулся в тот необжитый кирпичный домик, что рядом с церковью, прилёг на солому и тут же мертвецки уснул. Проснулся глубокой ночью от стука в дверь.
– Товарищ! – услышал он тихий женский голос. – Здесь не место для сна. Иди в мою избу.
Это была крестьянка Софья – женщина шестидесяти восьми лет.
– Премного благодарен вам за доброту! – ответил Елизаров. – Но сегодня я очень устал. Приду завтра.
Софья же стояла на своём.
– Ты не бойся меня. Но здесь спать нельзя – захвораешь. В моей избе, хотя он и покрыта соломой, намного лучше.
Собраться Цзяну большого труда не стоило. При нём – старый потертый чемодан, несколько книг, запасные рубашка и штаны да кошелёк с тремя помятыми червонцами. В своей избе Софья накормила гостя и указала на комнатушку, отгороженную досками от коровника, где у стены на двух подставках стоял сколоченный из четырёх досок топчан. Так он прожил у Софьи целый год.
Пожилые сельчане вспоминая Цзяна-Елизарова, говорят, что он был худенький, среднего росточка. Зимой ходил в валенках, шапке и пальто. Он приезжал из Большого Коровина – соседнего села. Приезжал не один, а с таким же, как и он сам, присланным, по фамилии Демкин. Оба иногда ночевали в правлении. Вместе с Демкиным они ходили по деревне и уговаривали вступать в колхоз, вместе проводили собрания.
Усердная агитация уполномоченных, в числе которых был и сын Чан Кайши, далеко не всегда достигала цели. Никак не хотели вступать в колхоз Алексей Васильевич Барданов и Никита Федорович Елисееев, которые так и остались единоличниками...
Цзяну Цзинго на всю жизнь запомнился последний день пребывания на зарайской земле.
«Вчера (эту запись он сделал 20 октября 1932 г.) получил телеграмму из Москвы: я должен срочно возвращаться. Когда в деревне услышали эту новость, все оказались в замешательстве».
На этот день было запланировано заседание правления колхоза, и Николай Владимирович не решился его отменить. Дело в том, что в повестку дня входили такие неотложные вопросы, как разбор заявлений трёх крестьян о вступлении в колхоз, подъем зяби и создание комиссии по подготовке к празднованию 15-й годовщины Октябрьской революции.
«Я заметил, что члены правления чем-то взволнованы и на редкость пассивны. Я спросил: "Почему вы сегодня неактивны?" Наступила напряженная пауза. За всех ответил тот же крестьянин Сколпин: "Почему? Да потому, что мы не хотим, чтобы ты возвращался в Москву"».
Здесь стоял дом Софьи Лаврентьевой, сгоревший в 1945 году
После заседания Цзян вернулся в избу и застал Софью в слезах: она тоже горевала по случаю отъезда постояльца. Он заметил, что на трехногом столе лежат три куска черного хлеба, пара яиц, стоит бутылка молока и чашка чая.
«Обычно за этим столом я ел только картошку и черный хлеб с солью, хотя в деревне были и куриные яйца, и коровье молоко. Дело в том, что крестьяне на своём сходе решили продавать продукты животноводства кооперативу и на вырученные деньги приобретать машины. И я сказал Софье: "Ты, пожалуйста, прибереги молоко и яйца и отнеси их завтра в кооператив". Сам же стал пить чай с черным хлебом – это моя обычная каждодневная пища».
Цзян Цзинго уложил свой багаж. Он по-прежнему состоял из старого чемодана, в котором, как и в день приезда, находились рубашка, штаны и пара носков, но только не раз штопанных.
Дверь Софьиной избы неожиданно распахнулась, и на пороге показался старый знакомый председателя – Сколпин.
– Вся деревня пришла проводить тебя, Николай Владимирович!
Тот же Сколпин прямо перед домом Софьи открыл импровизированный митинг и первым произнес прочувствованную прощальную речь. С ответным словом обратился к колхозникам и Елизаров. Его дневниковая запись позволяет нам сегодня восстановить её почти дословно:
– Ваше коллективное хозяйство создавалось в крайне трудной обстановке. Колхоз – это такая форм хозяйствования, которая создает ваше будущее счастье. Надеюсь, что вы с каждым днем будете укреплять его. Впереди ещё встретятся многие трудности, но не отступайте перед ними. Окончательной победы добьетесь только тогда, когда своим трудом и своим примером убедите «трудных» людей вступать в колхоз. Сегодня вам нелегко, но завтра у вас непременно будет счастливая жизнь. Желаю вам дальнейшего продвижения вперед!...
Крестьянин-возница подогнал телегу, запряженную тройкой лошадей, – знак особого уважения к гостю. В повозку уложили яблоки, кур и уток, которые преподнесли своему первому председателю колхозники. Только теперь он понял, насколько тяжело расставаться с теми, кто разделил с ним трудности первого года коллективного труда.
Тройка рванулась вперед и выехала на зарайский большак. Цзян оглянулся: Софья одиноко стояла у избы и грустно смотрела ему вслед...
Чан Кайши, его жена Сун Мэйлин и Цзян Цзинго. 1966 г
Цзян Цзинго провёл в нашей стране двенадцать полных лет – почти шестую часть отпущенной ему жизни (он умер в 1988 г. в возрасте 79 лет). Чан Кайши хотя и принял «бывшего коммуниста» в распростертые родительские объятия, не торопился поручать ему ответственные государственные посты; на первых порах он испытывал «блудного сына» на второстепенных должностях. И только после того, как Тайвань обрёл суверенитет, Цзян, побывав министром обороны, заместителем премьера, премьером и, наконец-то (после смерти генералиссимуса), стал президентом Тайваня.
О Зарайске Цзян-Елизаров оставил интересный комментарий, который в не очень точном переводе с китайского звучит так: "У старинной крепости в низинах золотой песок, на котором сушат груши для местного напитка (видимо говорится о знаменитом зарайском грушевом квасе). Воду для напитка берут отсюда же из родника. Добавляют для вкуса ревень..".
Источник
