- Витя, а где ключ?
- Ключ? Какой ключ?
- Мой ключ.
- Твой? У меня нет твоего, у меня только мои!
- Витя, я не про эти ключи! Где мой ключ на четырнадцать?
- Твой ключ на четырнадцать?
- Да, Витя, ты брал у меня рожковый ключ на четырнадцать на прошлой неделе на полчаса. Где он?
- Рожковый? Да у меня торцевые только ключи, да и на двенадцать, я же киповец: зачем мне ключ на четырнадцать, да ещё рожковый?
- Витя, да откуда я знаю, зачем? Может, ты подрочить им себе хотел. Хватит уже придуриваться, так и скажи: «Не знаю, товарищ мичман, видимо, опять проебал!»
- Подрочить? Фу на Вас, товарищ мичман, для этого я ключ на семьдесят два просил бы!
- Ой, да там только разговоров на семьдесят два, рассказывай, ну.
- Ну не на четырнадцать же, согласись!
- Согласен, но хватит уводить меня в сторону! Может, в носу поковыряться, я не знаю, зачем ты его брал, ты мне не докладывал!
- В носу-то отвёрткой удобнее, ты чё. А…. погоди-ка, Игорь, а где моя отвёртка?
- Отвёртка?
- Да-да, отвёртка! Моя отвёртка с длинным жалом и красной ручечкой! Где она?
- Витя. Ну я же компрессорщик, зачем мне отвёртка с тонким жалом?
- Игорь, а я не знаю. Я как другу тебе дал, не спрашивая! Недели две уж тому, не меньше!
- Да?
- Караганда!
Это не весь диалог, а только малая его часть, и к этому моменту вы уже должны понимать, что смотреть вечно можно не только на текущую воду, горящий огонь и чужую работу, но и на спор двух технарей, а мичман на корабле это не кто иной, как технарь, с поправкой на словосочетание «военно-морской». Конечно, есть ещё и мичмана-минёры, мичмана-акустики и мичмана-коки, но тупиковые ветви развития шальной эволюции мы рассматривать не станем в целях экономии времени и уменьшения градуса обсценной лексики в данном произведении, а вот на мичманов-механиков давайте посмотрим поближе.
Если вы представляете технарей в виде хмурых мужчин с кустистыми бровями, заплатками на коленях, вечно измазанными руками и перебинтованными пальцами, то вы, конечно же, глубоко ошибаетесь, и сейчас я вам расскажу, кто такие настоящие технари. Настоящий технарь - это поэт, который не умеет подбирать рифмы, или музыкант, который не знает нот: то есть в душе он крайне творческая личность, но снаружи хмурый мужчина с кустистыми бровями.
Военно-морской технарь, мичман, кроме того свято чтит завет Степан Осиповича Макарова и помнит о войне, полагая главной своей задачей при подготовке к ней экстремально возможную степень экономии собственных сил, потому что ну как ему ещё к войне-то готовиться? А готовиться надо - Степан Осипович просто так слов на ветер бросать не стал бы.
Мичман, выполняя свои обязанности техника, может и не знать, чем диод отличается от тиристора, и удивлённо тыкать пальцем в схему, говоря: «О, глянь-ка, кто-то диоду хвостик пририсовал!» Но при этом на слух, запах, нюх и чёрте знает что ещё может определить, что не так в механизме и как это исправить, пока не началось.
- Я тебе говорю, Анатолич, она не так жужжит!
- Витя, ну что не так жужжит! Она нормально работает: параметры в норме, лампочки вон все горят, смотри, клапана управляются, фреон течёт, что тут не так?
- Я те говорю: не так она жужжит. Вот-вот сломается: пиздец будет мясу в морозилке и нам с тобой. Особенно тебе.
- Ладно, сейчас схожу за схемами, давай прозвоним, паникёр.
- Да, да. Сходи-сходи. Обязательно.
А когда я с ворохом схем возвращаюсь обратно в трюм, Витя уже сидит и ментально курит, явно всё починив.
Если вы знаете хоть одного взрослого мужчину, то эту позу и это состояние, наверняка, видели. Стоит мужчине удачно сделать хоть какое-то дело (удачно – это в смысле без видимых косяков), как он тут же впадает в это состояние эйфории от вкуса победы, которую он и вкусить-то ещё не успел, а только ожидает. Причём сколь бы ни малы были бы прогнозируемые преимущества и выгоды от сделанного им дела, степень эйфории всегда одинакова, и если мужчина курит, то в этот момент он непременно закуривает, но не как обычно, а особенным способом: вальяжно, с невесть откуда взявшимися плавными движениями и прищуром глаз как у Клинта Иствуда в самом крутом его прищуре; а если не курит или не может по причине того, что он на подводной лодке или жена не разрешает при детях, то всё равно у него те же самые позы и движения, что я и называю «ментально курит». Понаблюдайте.
- Вот он, - и Витя вальяжно пинает ногой блочок, - нашёл гада и заменил, теперь всё нормально жужжит, можно дальше к войне готовиться: без мяса не останемся (заметили, что в данном предложении прямо-таки просятся два восклицательных знака, но их нет, потому что К. Иствуд восклицать в этом случае не стал бы).
- А как ты его нашёл?
- Ну прозвонил, как.
- Чем прозвонил?
- Ну тестером.
- А где у тебя тестер?
- Ай, ну что опять начинается?
- Ну это самое и начинается, да. Я тебе запрещал гвозди вместо предохранителей сувать в приборы?
- Ну запрещал.
- Наказать обещал тебя за это?
- Ну обещал.
- Ну так вот – я ещё раз тебе запрещаю и обещаю!
- Ага. Ну пошли курить уже?
Как и любые творческие люди мичмана чураются грязной и примитивной работы – их тонким душевным организациям претит делать что-либо ниже рангом, чем совершение локального подвига или похода на обед. Вот представьте для примера: сидит симфонический оркестр и играет, не знаю, симфонию. Скрипачи рвут смычки в экстазе, флейтисты и гобойщики пытаются махать потными чёлками на лбах, на литаврах парень даже на перекур не ходит от ответственности - так болеет за общее дело! И играют хорошо, прям вот за душу берут - хоть сейчас за букетом беги, чтоб швырнуть им в ответ за их старания. Но партитуры у них устроены так, что ноты падают на пол, как только их сыграли. Взяли «ля» - она плюх на пол, исполнили «си» - она бумс туда же и так далее. К концу концерта музыканты уже по колено в этих нотах сидят, нервно отталкивая их ножками, и вот финальный аккорд. Зал ревёт от восторга, овации или что там у них, музыканты торжественно раскланиваются с публикой, поправляя фалды фраков, а потом, когда публика, восторженно вздыхая, уходит, утирая слёзы, они достают из-под пуфиков совочки, метёлочки и начинают ноты за собой убирать, вместо того, чтоб мчаться в ресторан и шампанскими винами поливать официантов и друг друга. Трудно себе такое представить, правда? И я не про падающие ноты - их-то как раз представить легко.
Так вот и наши технари: починив компрессор и запустив его пылающие ступени, разве можно допустить, что они начнут убирать вокруг себя пролитое масло, ветошь и лишние запчасти? Тем более, что можно воспользоваться уловкой, которую называют «передать по вахте» - здесь главное придумать железную причину, почему ты сам сделать этого не успел до конца смены, но так как придумывание – вещь творческая в отличие от приборки, то что? Правильно - и следующая смена тоже будет придумывать, почему им убраться было ну совсем не с руки, они и хотели, да, собирались даже, но потом вот и, поэтому - так вот, так что они тут и ни при чём, а не то, что кажется, будто забыли или от лени.
Поэтому отнюдь не удивительно, что киповец Витя бросил рожковый ключ там, где он им что-то крутил, а может, и забивал, а компрессорщик Игорь бросил отвёртку там, где он ей что-то отворачивал, а может, просто выковыривал - оба они мичманы, и это вполне даже логично. Ключ и отвёртку я нашёл и положил к себе в сейф. Как большой любитель драм, я не мог упустить такого сюжета и лишить себя удовольствия понаблюдать за развитием событий, тем более что Игорь с Витей были друзьями, служили вместе чуть не с Цусимского сражения (по их рассказам) и даже жили вместе в одной каюте, выгнав оттуда молодого киповца и откорректировав типовые корабельные расписания. Потому что перед настоящим мичманом нет преград в исполнении его желаний: пришёл, увидел, победил и лёг спать дальше! А уж если их двое…
В связи с отягчающим обстоятельством в виде дружбы толковой драмы никак не выходило. Я и так и сяк подливал маслица в огонь: то вздохну «Ох, Витечка, мне бы ту твою отвёрточку, как бы сейчас пригодилась!», то посетую Игорю, что вот де у него ключик был хороший на четырнадцать – сейчас таких, небось, уже и не делают - всё без толку. Проклятущая дружба эта максимум позволяла им отказывать друг другу в сигаретах или сахаре к чаю с высокомерным задиранием голов и обоюдными обещаниями возобновить угощения моментально после возвращения инструмента. Поговорка «дружба дружбой, а инструмент – врозь», очевидно, не всех видов дружбы касается, а только начальных стадий развития этого отношения. Тем более среди бывалых морских волков. Это молодые, пришедшие недавно из учебок и сходу столкнувшиеся с дефицитом на флоте всего, начиная от обмундирования и заканчивая временем на боевую подготовку, берегли свой инструмент тщательнее, чем некоторые берегут новые платья или окружающую среду - буквально спали с ним. А эти, взращённые на советском зиповском изобилии, до сих пор ещё не обрели до конца чувство того, что и отвёртки с гаечными ключами имеют свойство заканчиваться.
В итоге их месячное вялое противостояние окончилось ничем: турбинисты подарили Игорю ключ на четырнадцать, потому что им такие маленькие размеры всё равно не подходят даже в носу поковыряться, а механик выдал Вите отвёртку, пару раз натолкнувшись на него с ножиком, который Витя носил вместо отвёртки наперевес, и здраво рассудив, что лучше минус одна отвёртка, чем минус очередной пучок его нервов.
Родные же их инструменты в это время медленно покрывались тоской, пылью и ненужными бумажками в моём сейфе, и, сказать честно, я про них вовсе и забыл, и так бы они и лежали там до сих пор, если бы Вите не понадобились красномедные прокладки для манометров. Так как вещь это была дефицитная, то и хранилась она, само собой, в сейфе, хотя какое им вообще можно найти применение за пределами подводной лодки - лично для меня загадка: ну разве что в чаек ими покидаться. Отдав Вите ключи, я продолжил ковыряться с не помню чем я там ковырялся, но точно помню, что в трюме. И минут через несколько такое странное чувство, что какая-то новая субстанция вокруг меня начала сгущаться, и вроде как даже светлее стало, что ли.
А, так это же праведный гнев пылает – точно! Обернувшись в сторону предполагаемого эпицентра, я обнаружил не один, а целых два источника этого искреннего чувства.
- Анатолич, - сурово сказал Витя, - знаешь, что мы обнаружили в твоём сейфе?
- Да! – подтвердил Игорь, хотя подтверждать ещё было нечего.
- Нет, - говорю, - не знаю.
- Мою отвёрточку!
- И мой ключ!
- А, точно! Ведь именно туда я их и положил!
- Так это ты их спиздил у нас, получается!
- Так. Товарищи мичманы, стоп дуть, давайте идентифицируем определения, которыми вы оперируете: отвёрточку я подобрал возле компрессорной станции, а ключ - на пусковой станции центробежного насоса. Дело было поздно ночью, когда вы глушили пивас у кого-то из вас на дому, вокруг никого не было, и инструменты явно не помечены, то есть слово «спиздил» тут можно применить с оооочень большой натяжкой. Я бы употребил слово «нашёл», например.
- Не, ну мы же потом искали, ссорились из-за этого, чо ты молчал-то?
- А ждал, пока страсти накалятся и вспыхнувшее пламя закалит вашу дружбу, как сталь. Так что я попросил бы тут на меня глазами не сверкать, сами проебали - сами на себя и сверкайте.
Стоят, пыхтят, с ноги на ногу переминаются, но остывают уже – с технарём главное что? С технарём главное не поддаваться на его гнев и не показывать слабину, иначе сожрёт и как зовут не спросит. А так творческая натура и двигатель прогресса быстро затушат в нём пыл. Попробуйте как-нибудь на телемастере или кто там у вас из технарей под руками крутится.
- Ладно, Витя,- говорит, в итоге, Игорь, - я пошёл, мне надо там доделать. Слушай, а дай мне отвёртку, не помню, куда свою дел.
- На. Только верни.
- Обижаешь! Минут через двадцать принесу.
- Витя, - спрашиваю я, когда Игорь исчезает, - это что сейчас было?
- Что «это»?
- Ну вот это вот: дай мне отвёрточку, сейчас принесу?
- Ну а что такого-то было?
- Ну вы же месяц из-за этой отвёрточки дулись друг на друга! Меня сейчас чуть не убили за неё же.
- Не, не только за неё, ещё же за ключ.
- Это очень важное дополнение, да.
- Ну у меня теперь две отвёртки же, правильно? Одну можно и проебать. Тем более, что отвёртки приходят и уходят, а друзья, знаешь ли, остаются!
- А чего ты у него ключ тогда не попросил? Чем вот ты эти манометры сейчас закручивать будешь?
- Блииин, забыл же, ну! Пойду сбегаю!
- Виииитя! – кричу ему вслед. - Да я пошутил, у тебя же есть ключ!
- А ты?! Ты чем крутить будешь, чтоб мы быстрей всё сделали? Ключи! Надо больше ключей!
Круг опять замыкается, странное чувство дежавю повисает в воздухе и смотрит на меня с надеждой.
-Ну, - как бы говорит оно, - со второй-то попытки придумаешь что покаверзнее?
Вот даже и не знаю, что ему ответить. Мужская же дружба - вещь довольно специфическая. Не скажу, правда, за людей с гуманитарным складом ума, хотя сам люблю относить себя к ним по причине того, что название моей инженерной специальности с первого раза никто повторить не может, а вот за технарей, пожалуй, скажу. Мужская дружба в отличие от остальных, требующих непременного декларирования с восторгами и взаимными реверансами, протекает тихо и спокойно, берясь неизвестно откуда, может быть, даже с одного взгляда и постепенно укрепляясь поступками, словами и ещё неизвестно чем. Она не бросается в глаза, не преподносится с гордостью на рассмотрение всем и не требует чёткого описания себя, чтобы подтвердить своё существование – она просто есть и всё тут.
Видели когда-нибудь со стороны общение двух друзей, сами при этом оставаясь незамеченными?
- ….
- Эх, да..
- А сам-то как?
- Да так.
- И я так.
- А вот тогда, помнишь?
- А то!
- Вот бы ещё!
- Даааа….
- ….
-…..
- Вот такая хуйня, брат.
- Да, брат, понимаю тебя.
А потом они тушат сигареты и расходятся каждый по своим делам, и вы такой думаете, а что это сейчас было такое, даже и не подозревая о том, какой глубины философский разговор сейчас произошёл и как он добавил оптимизма, сил и, может быть, даже уверенности обоим его участникам. И при этом они ещё отдохнули от текущих проблем, да.
- Витя, вы вообще с Игорем разговариваете когда-нибудь?
- Конечно!
- На отвлечённые темы и в трезвом уме?
- Тоже бывает!
- А ругались когда-нибудь?
- Нет, а зачем?
Не из-за чего или почему, а зачем – это важно, и над этим стоит подумать, если вы не сразу понимаете, в чём тут разница, и не готовы так же ответить про своего друга. А Игорь с Витей до сих пор дружат и даже в ресторанах фотографируются друг с другом, а не с жёнами, ну или друг с другом и с одним там дустом, который в гости приехал.
Мне вообще всегда везло на мичманов за редким исключением, что облегчало мою службу неимоверно. У нас, как и у большинства подводников вообще, не было принято козырять рангами, чинами и чётким знанием уставов, но чрезвычайно ценилось умение молча сделать дело так, чтоб потом его не приходилось переделывать. И везло мне в том прежде всего, что, отдав приказание своему мичману, я мог позволить себе тут же о нём забыть, потому как если мне мой мичман не доложил о каких-то проблемах в выполнении задания, то я мог быть уверен, что он не положил на него болт, а просто забыл доложить о том, что всё сделано. Или даже было сделано ещё до того, как я сообразил, что это нужно сделать, в чём я никогда не получал упрёков или насмешек за тугодумство и невнимательность.
Вот бы все технари такие были, как мой Витя из восемнадцатой дивизии или Вова из двадцать четвёртой – как это облегчило бы жизнь в обществе, но, правда, отвёртками и ключами пришлось бы запастись в изрядном количестве! Небрежность – признак мастерства, если мастерством занимаются люди творческие, а других в технари и не берут – следят за чистотой рядов, знаете ли. Это не означает, конечно, что если вы не можете с ходу подобрать более двух рифм к слову «да» (слово «звезда» третьим не считается), то вы обязательно обладаете техническим складом ума, но. Если при этом вы делаете какое-то дело хорошо, просто потому что вам лень его потом переделывать, то из вас, наверняка, выйдет хороший технарь!
Эдуард Овечкин
Горец
А скажите- ка, положа руку на сердце или на тот орган, которым вы больше дорожите, часто ли вам в голову приходят лихие идеи с неясными для науки очертаниями их результатов? Не эти детские «скрестить ужа и ежа», а по-настоящему лихие - без компромиссов и оглядок на гуманность и правила устройства Вселенной? Не настолько безумные, как не подарить своей девушке веток серебристой акации на восьмое марта, а в пределах некоторой разумности: что, например, будет, если добавить к телу кролика удаль ягуара и мозг дельфина?
Мне вот это точно в голову не приходит уже давно по причине того, что результат этого генетического эксперимента я наблюдал воочию в течение нескольких лет – и звали этот эксперимент Кирилл, по записи в документах, и Горец, по жизни.
С виду абсолютно невозможно было угадать в нём мутанта: обладал он банальной деревенской внешностью, был средненького росточка, невероятно бледен, худ почти на грани приличия, сутул и лохмат даже тогда, когда стригся ёжиком; учился только на пятёрки, и красный диплом светился на его лбу с первого курса так ярко, как не у всех прыщи горят в юношеском возрасте.
Триггером, включающим у него суперспособности, служил алкоголь: Горец с ним не дружил, а вернее, он-то с ним дружил и очень уважал, а вот алкоголь взаимностью не отвечал и напрочь сносил ему крышу чуть не с первого стакана. Делая при этом бессмертным.
Тихий и спокойный в повседневной размеренной жизни, необычайно добрый и приветливый, Кирилл нравился всем: начальству за то, что не имел замечаний по службе, товарищам за то, что безотказно помогал в курсовых, рефератах и лабораторных, а преподаватели так вообще на руках его готовы были носить из аудитории в аудиторию за светлый пытливый ум, вежливость и таланты к любым без разбора наукам. Но коварный алкоголь загонял личность Кирилла на самые дальние задворки его сознания, выпуская наружу Горца, и это был форменный пиздец, кратко доложу я вам, чтоб не заводить рака за камень.
Горец, в отличие от Кирилла, не видел границ вообще – ни моральных, ни физических и обладал буйным нравом дикого мустанга с тягой к приключениям и опасностям, как у героев Жюль Верна, только сильнее. Намного сильнее. Вырываясь наружу из тщедушного тела Кирилла, Горец бешено вращал красными глазами, рычал, брызгал пеной отовсюду и перманентно искал, чем бы себя убить, по всей видимости, не находя уюта в своём бессмертии. Горец разбивал об голову военные телефоны, рассчитанные на прямое попадание артиллерийского снаряда, перекусывал электрическую проводку под напряжением, прыгал по балконам четвёртого этажа, дрался с патрулями, милиционерами и всеми, кто казался ему подозрительным, плавал в море в любую погоду и рвал на себе одежду. Ох, как он любил рвать на себе одежду!
На следующий день, вернувшийся из заточения, Кирилл ничего не помнил, удивлённо хлопал глазами на рассказы о своих подвигах и обречённо вздыхал, глядя на свои разорванные тельняшки, фланки, бушлаты и шинели.
- Вы всё врёте? – с дрожью надежды в голосе уточнял Кирилл. - На мне ведь ни синячка, ни царапинки… Это-то и было самым удивительным. Горцу не причиняли вреда ни кулаки, ни дубинки, ни гравитация, ни даже всемогущий электрический ток! Мало того, даже эбонитовые телефоны не оставляли на нём ни малейших отметин.
- Это что такое? – спрашивал утром командир, тыча пальцем в тушку очередного разбитого телефона.
- Упал, - докладывал дежурный по роте.
- Кто упал?
- Телефон упал.
- Куда упал? В Марианскую впадину?
- Никак нет. С тумбочки на пол.
- Вот с этой тумбочки вот на этот пол?
- Так точно!
- Сочно! Я что, на дебила похож? Вот скажи мне, я похож на дебила?
И в подтверждении своих слов, не дожидаясь ответа, сбрасывал телефон с тумбочки на пол. Даже разбитый этот телефон ожидаемо не получал дополнительного вреда, чего нельзя было сказать о линолеуме, на который он падал.
- Или ты сейчас показываешь мне новую дырку в асфальте под окном и приводишь тушку того, кто его скинул, или готовься заступать сегодня по второму кругу.
И приходилось заступать по второму кругу, да. А как иначе? Потом уже телефоны прятали от него, если успевали и, поняв, что появление альтер эго – это инвариантная традиция, стали назначать ответственного дежурного по Горцу вытягиванием спичек.
В обязанности дежурного по Горцу входило сидение с компанией в абсолютно трезвом состоянии, при этом делать вид, что он пьёт, и притворяться пьяным, потому как Горец не выносил абсолютно, когда в его компании сидели и не пили, а потом бегать за Горцем и страховать его от увечий, начальства и разорванной одежды. С последним было особенно сложно. Хорошо, что тогда уже появились степлеры, и можно было оперативно привести его в более-менее приличествующий вид. Да и с остальным не очень выходило – если бы не демоническое везение Горца, то всё неизвестно чем и закончилось бы.
Шли мы однажды с ним по улице Гороховой под утро, то ли из Вислы, то ли из ещё какого не менее аристократичного места, но точно несколько заплетающимися ногами, как Горец увидел машину на тротуаре: машина была чёрного цвета, не то мерседес, не то бмв, и спереди сидели два классических «братка». Слюнявя пальцы, они сосредоточенно считали американские деньги, которые пачками были разложены везде вперемешку с пистолетами.
- Ааааааа!!! – заорал Горец. - Пидарасы!!!!
И ринулся к машине.
Схватив пальцами пустой и стылый питерский воздух, в тот же миг ставший неожиданно неуютным, там, где только что была его куртка, я моментально начал трезветь, наблюдая как он бегает вокруг машины, бьёт её по колёсам ногами и по капоту руками, непрерывно вызывая на бой «безмозглых животных», «рогатых тварей» и «одноклеточных амёб». Да, точно это был мерседес – горец прицел же ему пытался отломать. До сих пор не понимаю, отчего нас тогда не убили. Видимо, бандитам было просто лень прерывать счёт и заново потом всё перемусоливать и перетягивать резиночками. Они только лениво помахали, мол, проходите, детишки, ну что вы, в самом-то деле, безумства какие-то вытворяете в столь прекрасное раннее утро. Очнувшись, я подхватил Горца на руки и побежал с ним в училище, как Прометей с огнём бежал к людям, а может даже и быстрее.
Хотя это ещё не самая замечательная история с его участием, это просто зарисовка – самую замечательную сейчас расскажу.
Учились мы тогда в Обнинске, о чём я уже несколько раз упоминал, и учёба эта была несколько странной – заточен учебный центр был под определённые проекты лодок, но попадём мы на них после выпуска или нет, не знал ещё никто. Я, например, точно знал, что буду проситься на Акулу, и в старые советские времена меня уже на этом этапе отправили бы в Палдиски, но где сейчас был тот СССР и тот Палдиски? Ну и сидели мы там, вяло изучая устройство подводной лодки не скажу какого проекта. От скуки и бурлящей во всех местах тяги к героизму, конечно же, приходилось в основном пьянствовать. Ну не то что постоянно, конечно, и не то что прямо все, ну на выходных-то да, старались не покрываться мхом и катились, кто куда мог.
В один из очередных понедельников нас неожиданно выстроили всех в холле общежития и приказали ждать начальника учебного центра. Не, ну ждать не мешки ворочать – спина не болит, правильно? Отчего бы и не подождать. Ждём, шушукаемся и строим версии, что сейчас будет-то: может, медалями награждать станут или именным оружием, например, а может, паёк увеличат или там телевизор цветной в холле поставят вместо этого чёрно-серого рубина. И как только разговоры дошли до падших женщин (а любые разговоры юношей всегда доходят до падших женщин), пришёл начальник учебного центра. Был он мрачен, как черничный кисель, из чего сразу стало понятным, что ни медалей, ни телевизора нам не видать. Походя вдоль строя и насверлив в нас дырок глазами, он, наконец, остановился посерединке и, посмотрев некоторое время в пол, начал удовлетворять пожар нашего любопытства:
- Жизнь сложная штука, да?
-Даааа…
- Пизда! Откуда вам знать-то, дрищи малолетние? Слушайте молча, стойте: дакают они, как дятлы. Ты! Выйти из строя!
Кирилл вышел из строя и немедленно сделал виноватый вид: покраснел ушами и опустил глаза.
- Вот служишь ты такой, служишь, гниёшь на северах, потом в академии учишься, в штабе штаны просиживаешь, получаешь полковника и назначение начальником учебного центра. Ну скажите же: довольно серо и обыденно, правда? Что за жизнь такая без ярких лучей света, правильно? И тут. Приезжают к тебе очередные курсанты, типа учиться: по служебной необходимости и от чувства глубокой ответственности за выполняемую работу ты листаешь их личные дела с выписками всякими и табелями, и тут: оргазм! Натуральный, доложу я вам, оргазм предвкушаешь, когда попадаются документы этого. Там пятёрками прямо насрано везде: куда ни плюнь, сплошные грамоты, благодарности, поощрения и эти пятёрки по всем предметам, и такие, знаете, жирные уверенные пятёрки – шестёрки почти, а не то что хиленькие, натянутые оценки. Вот, думаешь ты себе, вот он – смысл твоей никчёмной жизни: взять под крыло этого самородка и уберечь его от пагубного влияния военно-морского флота, затребовав немедленно после выпуска назначить его преподавателем, чтоб научить, наконец, этих подводников, как правильно клапана крутить и кнопки нажимать. Окрылённый вновь обретённым предназначением ходишь неделю, другую, уже черновик рапорта набрасываешь Главкому ВМФ, как звонит телефон. Кто говорит? Начальник ОВД города Обнинска! Что он говорит? Он, хлюпая слезами в трубку, говорит, что не соизволю ли я быть так любезен и не выслушаю ли от него рапорт дежурного наряда милиции, который он прямо сейчас держит потными пальцами. Ну отчего же не соизволить, например? Может, человеку душу излить некуда, а для чего ещё нужен офицер военно-морского флота, с точки зрения сухопутного населения? Конечно, говорю, зачитывайте, выслушаю со всем возможным вниманием, несмотря на крайнюю занятость. Ну он говорит, что весь зачитывать не будет, так как он на четырёх листах, а зачитает основными фрагментами, чтобы передать суть. А эта самая суть заключается в том, что вчера вечером дежурный патруль, прогуливаясь у ресторана «Версаль», обнаружил там трио крайне выпивших молодых людей, в чём не заметил ничего подозрительного, так как для чего ещё ходить в ресторан, как не выпивать? Ну не поесть же марципанов, в самом деле! Люди эти курили в мусорку, чем даже импонировали милиционерам, и те двинулись было дальше следить за порядком, но не тут-то было! Самый худой, бледный и не опасный с виду юноша неожиданно обратился к ним с вопросом, отчего же они, такие все стражи правопорядка, не сделают им хотя бы замечания за нахождение в общественном месте в непристойном состоянии? Патруль ответил, что видали они и непристойнее состояния, и посоветовал ребятам отдыхать дальше, не отрывая их от несения дежурно-постовой службы по плану. Ах так, скотины, прокричал им тот самый юноша, а это вы видели – и с этими словами разорвал на себе рубаху. Чего там видеть-то, удивились патрульные: ни сисек, ни наколок. Ах так, снова закричал тот самый юноша и бросился к ним с явным намерением вступить в бой. Двое остальных пытались его удержать, просили не обращать внимания и вели себя вежливо. На тот момент. Но удержать у них не получилось, и дежурным пришлось вступить в неравный бой, и на всякий случай они вызвали себе подкрепление. Когда подкрепление подъехало, бой уже кипел вовсю: милиционеры вместе с товарищами нашего д’Артаньяна пытались угомонить этого самого д’Артаньяна, ловя его и лениво отмахиваясь дубинками. Но несмотря на свой тщедушный вид, он оказался вообще неугомонимым: наносил разрозненные удары всем подряд, ловко маневрировал и при этом ещё давал советы бить его дубинками по ногам, а не по голове, потому что по голове его бить бесполезно, а если по ногам, то у них хотя бы будет шанс завалить его и скрутить. Увидев подъехавший уазик, друзья д’Артаньяна, очевидно, Атос и Арамис, закричали, ах так?! Все на одного?! И началось. Как будто до этого и не начиналось. Дрались уже все со всеми, и чтоб не дать ситуации выйти из-под контроля, вызвали ещё милиционеров в подкрепление. В итоге четыре. Четыре! Наряда милиции общим количеством в одиннадцать человек скрутили наших трёх мушкетёров и загрузили их в дежурный уазик. Далее цитирую дословно: «После этого дежурная машина с песней про усталую подлодку направилась в отдел милиции». Хули вы ржёте? Это ещё не всё! Утром, придя на службу, начальник ОВД, по счастливому стечению обстоятельств мой хороший знакомый и в некотором роде даже друг, обнаружил что бы вы думали? Что все они сидят дружно в дежурке и пьют чай, макая в него печеньки, при этом разучивая песни про подводников. И только что не целуются. На удивлённо поднятые брови милиционеры слёзно просили сурово ребят не наказывать, потому что ребята-то хорошие оказались, душевные такие, из Севастополя и на подводников учатся. И вот что мне делать? Это он у меня спрашивает, а не я у вас – не надо тут рты разевать. Я бы, конечно вас….
И начальник учебного центра потряс сжатым кулаком, показывая, как бы он их что-то там.
- Ты, - обратился он к Кириллу, - испытываешь горькие сожаления от бездарно профуканной карьеры преподавателя в тёплом учебном центре близ Москвы?
- Никак нет! Я не хочу преподавателем. Я на флот хочу.
- В ебеня?
- А хоть даже и дальше.
- Глубже.
- Что глубже?
- Говорить надо не дальше, а глубже, когда речь про флот идёт. Вот отличник круглый, а такой дурак. Итак. Моё решение. В субботу у милиционеров субботник по случаю наступления весны. Ты и двое твоих подельников отправитесь туда с самого утра и отмоете там все окна на втором этаже так, чтоб мы с женой щурились от нестерпимого их блеска, прогуливаясь там перед закатом. А если щуриться не будем, то рапорт этот я лично направлю дальше по инстанциям. Всё ясно? Стать в строй!
Конечно, никуда бы он рапорт не отправил, что точно знали и мы, и он; и он знал, что мы это знаем, но что это меняло? Конечно же, ничего, и Горец с подельниками драили те окна всю следующую субботу. Благо, у милиционеров тоже есть обязательная подписка на какую-то их газету, и было чем.
Окончив училище с красным дипломом, Горец отправился служить куда-то на Камчатку, и следы его там для меня со временем растаяли, но пока были видны, то и там всё было сплошь в пятёрках, условно говоря, куда ни плюнь. Правда я ни одного милиционера из тех мест не встречал, так что про остальное сказать не могу.
Какую основную мысль следует вынести из этого рассказа? Пить – вредно, а дружить – полезно, то есть, если пить с друзьями и следить за мозгом, то не так уж и вредно это выходит. Плюс на минус даёт минус только в математике, открою вам такой секрет, а в осязаемой жизни –иногда даже и восклицательный знак может получиться.
Эдуард Овечкин
